Мой бедный богатый мужчина

"

"– В том-то и дело, что она не может больше терпеть! – сказал Колдунов. – Год уже по врачам ходит, просит прооперировать, а в ответ слышит только невразумительные отмазки. Якобы на химии все должно рассосаться, потом на лучевой терапии. Я почти уверен: если бы она пришла ко мне год назад, опухоль можно было бы убрать без сложного протезирования и пластики. Но для этого ребятам из онкологической службы должно было хватить честности признаться: опухоль неоперабельна только потому, что мы не умеем оперировать! Сказали бы ей: ищите другого хирурга, и она бы в конце концов нашла. Но нет, разве могут наши ведущие онкологи признаться в своей некомпетентности! Зачем, лучше они станут травить человека химией, долбить лучами, авось, помрет по-быстрому и не будет им глаза мозолить.

– Вот после чего она действительно помрет, так это после нашей операции. То, что ты предлагаешь, это хирургический метод эвтаназии, ничего больше, – высказал свое мнение Розенберг.

Колдунов ответил, что, если бабушка и погибнет во время операции, входить в наркоз она будет с надеждой. Эвтаназия – признанное поражение, а рискованная операция – борьба, так что разница принципиальная. Пусть шансы на благополучный исход операции невелики, но без нее их вообще нет.

Розенберг еще раз внимательно просмотрел все данные обследования, вздохнул и мрачно поинтересовался:

– А как она вообще, эта бабушка?

– Нормально. Метастазов нет, тяжелых сопутствующих заболеваний тоже. Семьдесят пять лет, закаленные организмы таких бабушек обычно хорошо переносят тяжелые операции. Раз организм протянул семьдесят пять лет без капремонта, значит, запас прочности имеется.

– Тут ведь в чем сложность? Если начнем оперировать, остановиться не сможем. Это тебе не живот – открыл, в брюшной полости сориентировался: ага, неоперабельно, и быстренько зашиваешь. Здесь мы пока всю опухоль не уберем, истинных границ ее не узнаем. Кровить будет очень сильно, а лигировать сосуды по ходу операции мы не сможем, опухоль нам весь обзор закроет. Я уже не говорю про всякие там нервные стволы, за которые если дергать, можно остановки сердца добиться. Это ладно, анестезиолог подстрахует. Но остальное…

– Да знаю я, что это не Рио-де-Жанейро и даже не Копенгаген, – вздохнул Ян Александрович.

Тут в дежурку зашла недовольная терапевт. Судя по всему, она хотела высказаться, но, увидев грозную, несмотря на маленький рост, фигуру Ильи Алексеевича, молча шлепнула на стол перед Ладой историю болезни и ушла.

Лада с сожалением отложила едва начатый шоколадный батончик.

– Жду вас в операционной минут через двадцать, Ян Александрович, не раньше. Хочу эпидуральный катетер поставить.