Мой ангел злой, моя любовь…

Пару вечером назад, на Рождественской службе, Анна стояла возле мужа в церкви и, чуть запрокинув голову, чтобы видеть роспись купола и сосредоточенно-внимательное лицо Христа, глядящее на нее с высоты, благодарила Его за тот дар, который был ей послан Им на Рождество далекого уже 1811 года.

За безграничную любовь Андрея, за его заботу и нежность. За то, что он такой, каков есть. И за то, что проведя через все испытания и горести, через потери и разочарования, Он все же привел ее к Андрею, а Андрея к ней. За то, что он всегда готов быть рядом с ней, и всегда протянет ей свою руку, невзирая ни на что вокруг.

Как и тогда на службе, когда Анна оглянулась на него, стоящего чуть позади нее, и потянулась к нему рукой, словно желая ощутить в который раз теплоту его прикосновения. Когда сплелись их пальцы в одно крепкое пожатие, да так и не разомкнулись на протяжении всей службы, пока взлетали под купол храма мелодичные звуки торжественного тропаря…

Анна чувствовала, что душу мужа переполняют те же эмоции, которыми ныне была полна она. Они стали удивительно едины и близки за минувшие годы, и каждый день, прожитый подле друг друга, только утверждал обоих в том. Даже ссоры, мимолетные вспышки яркого огня, не нарушали надолго покоя их маленького мирка, в котором были только они и их домашние. Мирка, окруженного зимой белоснежными просторами, а летом — изумрудным великолепием зелени, полного счастья и безмятежного семейного покоя. Безудержные всполохи огня, которые ранее обжигали пребольно когда-то при самом начале этого костра, превратились в ровное горение, при виде которое каждому хотелось протянуть руки и погреть ладони у этого огня удивительного счастья. И оттаивали даже самые ледяные сердца. По крайней мере, ей очень хотелось это верить.

Анна улыбнулась и еще крепче прижалась к Андрею. Ах, если бы не надо было идти в бальную, где уже настраивали музыканты струнные, готовясь к нескольким часам почти непрерывной игры! Если бы можно было сбросить тонкий шелк платья и после посещения детских в мезонине, где уже давно спали под присмотром нянек и Пантелеевны Сашенька и Лиззи, свернуться калачиком в постели, прижимаясь к горячему боку мужа!

Удивительно, но эти ночи, полные тишины, прерываемой лишь треском поленьев в огне да тихим завыванием метели за стеклом, нравились Анне теперь более тех, которые она проводила на паркете бальных зал или в салонах за светскими беседами. Их прелести для нее не затмил даже тот незабываемый полонез на балу у Апраксиных, о котором Анна с гордостью будет рассказывать своим детям и внукам.