Моя навсегда (СИ)

Почтового конверта у нее не было, пришлось вырвать страницу из Пашкиного альбома для рисования и склеить некое подобие самой. Подумав, сверху подписала: «Маме от Оли» и сунула конверт в карман кофты.

Но сейчас, глядя на хлопочущую мать, она поняла: нет, это будет не по-людски как-то. Жестоко и трусливо. Лучше сказать все сейчас. Мать, конечно, станет рыдать, умолять, рвать душу. Пашка, наверное, проснется. И вот так уйти будет вдвойне тяжело и стыдно, но пусть.

— Мам, я ухожу, — глухо произнесла Оля.

Мать непонимающе захлопала глазами.

— Как это? Куда уходишь?

— Ухожу из дома. Мы с Ромкой уедем отсюда.

Мать тяжело опустилась на табурет, словно у нее подогнулись ноги. С полминуты она на нее безмолвно таращилась со смесью неверия и ужаса.

— Уедем с ним из Кремнегорска. Он меня звал с собой. Вещи я уже собрала.

— Что ты такое говоришь? — у матери наконец прорезался голос, но был он какой-то чужой, сдавленный, скрипучий. — Скажи скорее, что это неправда…

Оля молчала, виновато глядя на мать.

— Ты не можешь… ты не поступишь так с нами… — подбородок ее мелко затрясся. У матери начиналась истерика.

В конце концов все вышло еще хуже и тягостнее, чем думала Оля. Гораздо. Мама рыдала в голос, цеплялась за нее, умоляла. А когда Оля все-таки направилась к двери, вдруг рухнула на колени и обхватила ее ноги. Ужаснувшись, Оля опустилась на корточки, обняла мать.

— Мама! Ты что?! Перестань! Вставай сейчас же… Что ты делаешь?

Мать, уткнувшись лицом в ее плечо, глухо подвывала.

— Мам, ну успокойся, пожалуйста. Не плачь. Прошу тебя…

Рыдания не стихали. Тут уже и Олю прорвало:

— Мама, ну пойми же! Не могу я остаться! Я люблю вас, люблю тебя и Пашку, но я же тут просто сдохну… Мамочка, умоляю, отпусти меня к Роме. Неужели ты не хочешь, чтобы я была счастлива? Я хочу быть с ним… я так люблю его. Я не могу без него! Слышишь? Я не смогу без него жить.

Ее саму колотило похлеще матери. Голос сорвался в крик:

— Я умру без него! Ты этого хочешь?!

Тут из комнаты выбрел сонный Пашка в одних трусах и маечке. Худой, загорелый до черна, с расчесанными до крови комариными укусами на голых ногах, взъерошенный как воробей. В потрясении он уставился на них круглыми глазами.

Оля сразу смолкла, встала, помогла подняться все еще всхлипывающей матери и усадила ее за кухонный стол. Мама несколько раз судорожно вздохнула и снова начала всхлипывать.

— Оль, ты что, уезжаешь? — тихо и серьезно спросил брат.

— Пашка, миленький, я буду писать тебе каждую неделю!

Он больше ни слова не сказал, но смотрел на нее так, что сердце кровью обливалось. Смотрел как на предательницу.

Оля их так и оставила: Пашку, застывшего в дверях кухни и глядящего на нее в страшном молчании, и плачущую мать.