Моя навсегда (СИ)

— Значит, ты любишь шить и вязать? Ну, молодец. Мастерица. Ну а что-то еще тебя увлекает? Книги, искусство, коллекционирование… политика, — мать издала смешок. — Или ты готова о вязанье рассуждать часами?

Оля покраснела и замолкла. Потом промолвила, глядя в тарелку.

— О, это обнадеживает. Проза? Поэзия?

— Мама, — обратился к ней Ромка, хмурясь.

— Мне действительно интересны литературные вкусы нашей гостьи. Оля, а какие книги вам нравятся? Прошу прощения, тебе.

Она долго молчала, стеснялась говорить, но мать смотрела на нее выжидательно.

— Анжелика, — наконец промолвила Оля.

— О, я тоже читал, — подхватил Ромка, не зная уже, как сгладить обстановку.

— В десять лет, — добавила мать. — Или в девять? Анекдот вдруг вспомнился. Парень собирается на день рождения к девушке и советуется с ее подругой, что подарить. Спрашивает: «Может, книгу?». А подруга отговаривает: «Нет, ты что! Книга у нее уже есть».

Ромка красноречиво посмотрел на нее, но она была неумолима:

— Оля, а ты решила, что будешь делать после школы?

— Поступать буду. В пединститут.

— Ты именно хочешь стать учителем или собираешься в пед, потому что здесь нет других институтов?

— Мам, — пресек очередной вопрос Ромка, — ты Олю уже совершенно затерроризировала. Дай человеку поесть спокойно.

— Прошу прощения, — насмешливо улыбнулась мать.

Не обед получился, а пытка какая-то. Ромке и жалко было Олю, и стыдно перед ней. Он вообще ненавидел, когда мать вот так завуалированно кого-то принижала и высмеивала. Даже когда этот «кто-то» был какой-нибудь ее проштрафившийся подчиненный. А уж из-за Оли он буквально кипел внутри, негодуя.

Только вдвоем им было хорошо. После этого ужасного обеда Ромка пошел провожать Олю, но, как-то не сговариваясь, оба свернули в парк.

Сейчас, в октябре, там было чрезвычайно красиво. По обеим сторонам дорожки стеной тянулись деревья и кустарники, окрашенные позолотой и багрянцем. А саму дорожку устилали густым ковром опавшие листья. И пахло здесь пряной свежестью, от которой слегка кружилась голова.

Ромка с Олей брели, держась за руки. И представление, устроенное его матерью, стало вдруг казаться далеким и совершенно не значимым. Ерундой и мелочью. А вот то, что есть у них двоих — это действительно важное и нерушимое.

Ромка шел и думал: вот оно, настоящее счастье. Просто быть рядом, ощущать узкую прохладную ладонь в своей руке, слышать шорох ее шагов, видеть взгляд, улыбку… И даже говорить ничего не надо.

После этого ему совсем не хотелось возвращаться домой. Тем более он догадывался, что мать от души выскажется по поводу Оли, не пощадит.

Так оно и случилось. Едва он зашел в квартиру, даже разуться не успел, а мать уже встала в дверях гостиной, скрестив на груди руки.