Моя навсегда (СИ)

Тут же стояли две полуторалитровые бутылки с лимонадом «Буратино» и блюдце с конфетами.

Ромка, с детства привыкший соблюдать этикет, даже просто ужиная в самый обычный день, слегка оторопел. Есть, даже садиться за стол со всеми вместе, резко расхотелось, но обидеть Олю он не мог.

Над едой кружили мухи, присаживались на бортики тарелок, и это еще сильнее портило впечатление.

Олина мама постоянно предлагала ему то одно попробовать, то другое, но его подташнивало от запахов, от сочащегося с окорочков жира, от мух, ползающих по тарелкам. Тем не менее он заставил себя проглотить картофелину и немного салата. Потом соврал, что наелся дома.

Хорошо хоть отец ее помалкивал, а потом и вовсе ушел. Как только он их оставил, сразу стало шумно и весело. Олины подружки болтали, не умолкая, хихикали, взвизгивали. Пашка, младший брат, сначала с жадностью налегал на еду, потом тоже включился в разговор, выкрикивая к месту и не к месту все, что приходило, видимо, на ум.

И Ромка вдруг заметил в этой суете, что лишь Оля сидела молчаливая и серьезная. Даже расстроенная, наверное. Она смотрела на него так, что у него сердце заболело.

До торта Ромка не досидел. Сослался на дела, на то, что надо домой. А все было куда прозаичнее: он просто захотел в уборную и ему показали дорогу до туалета — деревянной кабинки с краю огорода. Заглянув туда, Ромка в ужасе отшатнулся, поняв, что просто не сможет туда зайти. Или же его вырвет.

Оля провожала его до калитки и выглядела совершенно несчастной. Ему было стыдно перед ней, стыдно за свой снобизм и чистоплюйство, но он ничего не мог с собой поделать.

— Тебе у нас не понравилось, да? — убитым голосом спросила она.

— Нет, — возразил Ромка. — Мне все понравилось.

— Неправда. Я почувствовала. Да я не обижаюсь. Знаешь, я вдруг просто посмотрела на все твоими глазами и поняла… но мы так живем, так привыкли… Здесь все так живут.

Она обвела рукой, имея в виду соседние дома, и опустила голову.

— Оль, да я ничего такого не думал. Ты что!

Но она не поднимала глаз. Смотрела себе под ноги, только плечи чуть подрагивали. Тут Ромка заметил, что она плачет.

Он готов был провалиться сквозь землю от стыда. Почти ненавидел себя за это. Как мог он испортить ее день рождения? Сидел, наверное, там с постной физиономией…

Она еще ниже опустила голову, пытаясь скрыть слезы.

— Оль… я люблю тебя.

Она тотчас подняла на него взгляд и сразу плакать перестала. С минуту просто смотрела на Ромку, словно не знала, что ответить, но губы ее сами собой растянулись в улыбке.

— Конечно. Я очень сильно тебя люблю. Больше всех на свете.

Улыбка ее стала еще шире и светлее. Оля обернулась, опасливо посмотрела в сторону дома, проверила, нет ли поблизости отца, а потом вдруг быстро подтянулась на носочках и прижалась губами к Ромкиному рту.