Моя до полуночи

Он ненавидит морфий. Он захочет стоически все выдержать.

– Поверь мне, лучше быть без сознания во время такой болезненной процедуры. Цыгане не зря называют это лечение «белой молнией». Вынести его стоически никому не под силу. Так что послушайся моего совета. Я скоро вернусь.

– Ты думаешь, что эта «белая молния» поможет?

– Не знаю. – Кэм бросил взгляд на страдающего Меррипена. – Но если не принять мер, он долго не протянет.

В отсутствие Кэма Амелия посовещалась с сестрами. Все пришли к выводу, что уговорить Меррипена принять морфий скорее всего удастся только Уин. А сама Уин заявила, что им придется обмануть Меррипена, потому что, даже если она будет умолять его, добровольно он морфий не примет.

– Если надо, я ему совру, – сказала Уин, и остальные сестры в шоке замолчали. – Меррипен мне доверяет. Он поверит всему, что бы я ни сказала.

За всю свою жизнь Уин ни разу не соврала, даже когда была ребенком.

– Ты правда думаешь, что сумеешь? – шепотом спросила Беатрикс, и в ее голосе слышался благоговейный ужас.

– Чтобы спасти его жизнь – да. – Она слегка нахмурила брови, а на высоких бледных скулах появились неровные розовые пятна. – Я думаю… грех, совершенный во имя благого дела, может быть прощен.

– Я согласна, – поддержала сестру Амелия.

– Он любит мятный чай, – сказала Уин. – Надо заварить покрепче и положить много сахара, тогда вкус лекарства станет почти неразличимым.

Еще никогда чай не готовили с таким усердием. Сестры Хатауэй колдовали над заваркой, словно сборище молодых ведьм. Наконец крепкое и подслащенное питье было перелито в фарфоровый чайник и поставлено на поднос рядом с чашкой и блюдцем.

Уин понесла его в комнату Меррипена. Открывая перед сестрой дверь, Амелия шепнула:

– Мне пойти с тобой?

– Нет. Я справлюсь. Закрой, пожалуйста, дверь и проследи, чтобы никто нам не помешал.

Уин выпрямила спину и шагнула через порог.

Услышав шаги, Меррипен открыл глаза. Боль от гниющей раны была постоянной, нестерпимой. Он всем телом ощущал, как яд проникает ему в кровь, отравляя каждый, даже мелкий, кровяной сосуд. Временами Меррипен впадал в какую-то непонятную эйфорию, и ему казалось, что душа покидает его угасающее тело. Когда вошла Уин, боль немного отступила. Меррипен напрягся в сладком ожидании, что скоро почувствует прикосновение ее руки, ее дыхания.

Уин была словно мираж. Ее кожа, казалось, светилась изнутри, а его – пылала жаром.

– Я тебе кое-что принесла.

– Я… ничего не хочу…

– Вот, – Уин присела на край кровати, – это поможет тебе поправиться… Давай, приподнимись немного, а я положу руку тебе за спину.

Меррипен почувствовал восхитительное движение женских рук и стиснул зубы от боли, когда послушно приподнялся.