Мой Сталинград

Подойдя, увидели: бойцы в скорбном молчании стояли над ямой, до самых краев забросанной телами их товарищей. Но это были не те, что погибли в ночном бою. Это были наши же солдаты, которые попали в плен к немцам 20 и 21 ноября и днем 22-го; за несколько часов до нашего ночного штурма гитлеровцы их расстреляли прямо перед ямой, а закопать, видимо, не успели. Бойцы стояли над ямой молча. Плакала навзрыд одна женщина.

Это была Надя, Надежда Николаевна. И опять, как в сентябре 42-го, рядом с нею был Федор Тимофеевич Устимов, положив руку ей на плечо, пытаясь утешить.

И взятие Елхов, которое могло бы обрадовать всех нас, что-то не очень радовало.

Однако на другой день пришло наконец сообщение, из коего узнали и мы: вся немецкая группировка, насчитывающая сотни тысяч солдат и офицеров, в их числе и вся 6-я армия во главе с Паулюсом, была окружена. И мы опять, но уже с большею силой могли возликовать.

Появится в «Советском богатыре» и второй список награжденных – это уже за взятие Елхов, этому в дивизии радовались ничуть не меньше, чем радовались те из нас, кому вручались к концу войны медали «За взятие Бухареста», «За взятие Будапешта», «За освобождение Праги» и даже «За взятие Берлина», – так-то дорого обошлось для нас взятие, точнее, освобождение, этого безвестного прежде хуторка, этой окропленной кровью малюсенькой частицы родной земли.

С радостным волнением я увидел в списке награжденных лейтенанта Усмана Хальфина и сержанта (теперь уже старшего сержанта) Гужавина. С удивлением увидел я в том списке и двух из тех, что попрятали штыки в землю. Они награждались медалью «За отвагу». Один – посмертно. Вот уж истинно: смертью смерть поправ...

24 ноября войска вновь созданного Донского фронта во главе со вторым после Жукова любимцем советских солдат Константином Рокоссовским, наступающим с севера вдоль Волги, соединились с группой войск полковника С. Ф. Горохова в поселке Латошинке. Представляю себе, как радовались этой встрече в 62-й армии генерала Чуйкова и каким потрясением явилось это для немцев. Именно в тот же день из ставки фюрера, находившейся под Винницей, генерал-полковник Паулюс получил радиограмму:

«6-я армия временно окружена русскими. Я решил сосредоточить армию: северная окраина Сталинграда, Котлубань, высота с отметкой „137“, высота с отметкой „135“, Мариновка, Цыбеко, южная окраина Сталинграда. Армия может поверить мне, что я сделаю все от меня зависящее для ее снабжения и своевременного деблокирования. Я знаю храбрую 6-ю армию и ее командующего и уверен, что она выполнит свой долг.

Трудно сказать, поверил ли Паулюс заверениям Гитлера. В те дни мог еще и поверить, потому что издал свой приказ по армии. Текст его звучал на торжественно-патетической ноте:

Армия окружена, но не по нашей вине.