Мои

Баба, поняв, что я никак не проникся ее трагедией, снова принялась проклинать меня, развалившись на грязных простынях, а я думал о том, что, наверно, хорошо, что я в детдоме рос. А не в этом вот всем. Потому что неизвестно, кем бы я стал, если б остался там, откуда меня забрали после гибели родителей…

А там местечко было похуже, чем это. И тараканов побольше, да.

Уяснив, что здесь, кроме проклятий, больше ничего не дождусь, я скомандовал Серому сваливать.

В любом случае, сначала я выясню, реально ли это мой сын, а потом уже буду собирать этот гребаный пазл.

Девка Аня ожидаемо удивилась. Она, наверно, ждала, что я тут сейчас финальчик “Ищу тебя” устрою, со всеми положенными девайсами: объятиями, поцелуями и “как долго я тебя искал”-ами.

Вероятно, именно это развитие событий и было описано в ее сценарии.

Но я всю жизнь любил ломать чужие сценарии.

И вот сейчас, глядя на смутно белеющую за стеклянной дверью тонкую длинноногую фигурку, я думаю о том, что этот сценарий я не смогу сломать.

Сыграю так, как хочется им.

Ей.

Но прежде в глаза посмотрю.

Напоследок.

***Чужие сценарии строятся ловко.И в них не ломается логики нить.И, как перед осликом глупым морковкапо струнке ведет. Чтоб однажды убить.А я не ведусь, я смотрю и решаю:Мне надо-не надо сыграть в поддавки?Как будто колоду крапленых мешаюНа всякий волыну держа у руки.И взгляд твой невинный — он тоже сценарийОдин из немногих, что мне по душе.И мы поиграем.Смотри, я играю.Затвора щелчок.Я играю уже.27.09.24. М. ЗайцеваГлава 3

— Мужик, — снова отвлекает меня от болезненного всматривания в мутное непрозрачное стекло душевой сидящий на кровати в позе застигнутой родителями невинной барышни в момент растления круглопузый покоритель провинциальных чиновниц, — давай договоримся…

Я молчу.

И не смотрю на него.

Вот Аня выйдет, я ей в глаза загляну… И тут уже в зависимости от того, что именно там увижу.

Понятно, что герой-любовник одной отбитой ладонью не отделается в любом случае, но много зависит и от другой стороны…

Вдруг, это любовь, а? В таком случае министерство со своим сотрудником простится навсегда. Я им просто землю удобрю. У нас тут, в провинции, земли много. Плодородной. На всех московских чиновников хватит и еще на заграничных останется.

А Аню…

Моргаю, убирая с глаз мутную пелену, сжимаю губы сильнее.

И понимаю со всей четкостью, которая в этот момент кристальная, прозрачная: ничего я ей не сделаю. Никогда. Ни за что. Она… Это она.

Но это не значит, что я позволю еще… Что позволю.

Дверь душевой открывается, и в облаке пара появляется голая худощавая фигурка.

Невысокая, стройная, с короткими, торчащими в разные стороны, светлыми волосами.

У меня в этот момент словно кулак в груди сжимается. Так больно! Едва сдерживаюсь, чтоб не заорать.