Мои

В кабинете, который ей выделили, как мелкому руководителю, в сестринской, потом моталась по обычным делам, которые спокойно отслеживались стоящими всюду камерами.

Ничего особенного.

Плакать она пошла внезапно.

Просто вышла из своего кабинета, спустилась вниз, прошла по дорожке и, словно внезапно потеряв силы, шлепнулась на деревянное сиденье скамейки.

Пару минут пристально изучаю сгорбленную, словно весь мир огромный на плечах держит, фигурку на экране, затем отворачиваюсь.

Встречаюсь взглядом с Сонным, и у того сразу морда становится подчеркнуто-каменная.

Равнодушная.

— Здесь все?

— Все, — кивает он.

— К начальству, может, заходила?

— Нет.

Щурюсь на экран, думаю. — Володя пусть проверит всю ее почту. И вообще… Куда лазила, что делала…

— Эм-м-м… Тагир… — кашляет Сонный, — это будет непросто…"

"Поднимаю на него взгляд, и, наверно, что-то там такое читается, что безопасника относит на пару метров к двери.

— Я просто хотел сказать, что там же общий айпи, с них потоки информации могут уходить, пока вычленишь нужное, пока…

Я все еще молчу.

И жду, когда он родит итог всего этого.

— Время нужно, — выдает он, наконец.

Киваю.

Ну, а что я тут могу сделать еще?

Уверен, что Сонный будет рвать всех на части, чтоб побыстрее сделали. Он, особенно после чистки, устроенной во внешней службе безопасности, очень и очень старательный и аккуратный теперь.

Такая реакция огорчает, если честно.

Почему все начинают работать в полную силу, только когда вломишь хорошенько? Почему никто не старается, когда нормальное течение дел?

Я плачу так, что ни одного конкурента нет не только в городе, но и по всему краю, у кого были бы больше зарплаты.

Не зверь, не самодур, не дебил… Вроде.

Но заметил, что, как только расслабляешься и начинаешь к людям нормально относиться, мгновенно что-то происходит, какой-то косяк!

Вот чего, спрашивается, тому же Жеке не хватало?

Хотя, тут вопрос риторический.

Да и вообще, всякие рассуждения о смысле жизни… Заносит меня.

Старею, наверно.

Сонный выносится за дверь, разминувшись с Ванькой, деловито пожавшим ему руку.

Сын садится на крутящееся кресло, начинает на нем кататься по кабинету, запрокинув голову и кружась.

Наблюдаю молча.

С Ванькой только так, он должен созреть для разговора.

А то, что сейчас будет разговор, понятно: не просто же так ему говорил присмотреться к репетиторше. Вот, присмотрелся. Теперь будет делиться результатами присмотра.

— Она мне не понравилась, — выдает он, наконец, тормозя кресло и садясь ровнее в нем.

Смотрит на меня, чуть дергает темными бровями.

Черт, словно в зеркало смотрюсь, на себя, пятнадцатилетнего нахального шкета.

Только сын — еще нахальней. Нет в нем этой моей вечной готовности к рванью глоток.