Дочь моего друга (СИ)

— Что, Арина, что?

— Я испугалась, — шепчу виновато, — думала, ты ушел…

— Я здесь был, в гостиной.

В спальню папы он не пошел, я тоже не могу туда входить. Демид подходит, садится на кровать.

— Тебе надо поесть. Я сейчас принесу. Будешь чай с бутербродом?

Мотаю головой и делаю попытку встать.

— Я сама. Мне все равно надо в душ.

— Вот и иди в душ. А я сделаю бутерброды, — невозмутимо отвечает Демид.

Он заставляет меня впихнуть в себя хлеб с маслом и сыром и выпить целую чашку чая. Мы сидим на кухне, Демид все время хмурится.

Наверное, у него много дел, а он вынужден нянчиться со мной.

— Арина, может, ты переедешь ко мне? — спрашивает он. — Я не могу тут все время жить. Это неудобно.

— Ты можешь ехать, Демид, — внешне стараюсь казаться спокойной, а сама внутренне вся сжимаюсь, когда представляю, что снова буду одна в пустом доме, — я останусь здесь.

Он мрачно кивает, как будто соглашается, но когда я возвращаюсь в постель, слышу, как вдалеке шумит душ — значит Демид устроился в гостевой спальне.

Я так долго спала, а веки все равно тяжелые. Глаза слипаются, ложусь на кровать. Хоть я все еще чувствую слабость, нет того оцепенения, которое сковывало конечности и морозило изнутри.

И еще мне хочется плакать. Сергей Валерьевич говорил, что это хорошо, что слезы нельзя сдерживать. Я и не пытаюсь, так и засыпаю в слезах. Просыпаюсь оттого, что меня обвивают крепкие рельефные руки и прижимают к мучительно знакомому мускулистому телу.

— Демид? — пробую провернуться, но он сильнее сжимает объятия.

— Спи, малыш. Ты уже третий раз просыпаешься, кричишь и меня зовешь. Если туда-сюда бегать, не высплюсь ни я, ни ты. Так что все, спим.

Я с облегчением откидываюсь ему на плечо. Демид зарывается лицом в волосы, и уже через минуту слышу за спиной глубокое мерное дыхание. Накрываю его руки ладонями, закрываю глаза.

Демид горячий, твердый, тяжелый. Жмусь к нему и впервые за столько дней чувствую себя в абсолютной безопасности.

Глава 20

Демид

В кабинете Глеба все вылизано и доведено до состояния стерильности. После того как Арина отказалась переезжать ко мне, я каждую ночь провожу в особняке Покровских. И осознание, что рядом опечатанная комната со следами следственных действий, триггерило по полной.

Я по всем каналам пробил, что следствие в нашем случае полная фикция, и официальная версия — самоубийство — признана единственно возможной. Так смысл держать кабинет опечатанным?

Добился снятия пломбы, загнал в дом клининг. Теперь здесь чисто и пахнет моющими. Я сижу в кресле, в котором всегда сидел, когда приходил к Глебу, пью виски и думаю. В соседнем, «отцовском», кресле закутавшись в плед сидит Арина.

Мне слишком не нравится все, что происходит вокруг нее.