Моё пост-имаго

Сэр Крамароу бросил в его сторону подозрительный взгляд, но вдаваться в подробности не стал. Если он правильно понял по оговорке сэра Уолтера, мистер Блохх занят куда более мрачными и темными делами, чем все это предприятие с ловлей Черного Мотылька. Сэру Крамароу стало любопытно, каким образом то, что он сам должен отдать мистеру Блохху в ответ на его услугу, повлияет на это «совершенно другое дело»."

"- Я бы на вашем месте поспешил, сэр Крамароу,- заметил мистер Блохх.- Пока что Черный Мотылек вял – его сковывает остаточное действие «лекарства Гиблинга», да и потрясение при метаморфозе дает о себе знать, но вскоре он очнется. И тогда с ним не удастся совладать. Зовите вашего…- он сделал паузу,- повара.

Ротфорт вскоре спустился в подвал. В руках у него были ножи для разделки рыбы. Тонкие и острые.

Черный Мотылек так и не открыл глаза, когда лезвие вошло в его тонкое горло. Он издал лишь протяжный визг, словно заплакал младенец, и из его медленно развернувшегося хоботка потекла черная жижа. Он завалился набок и забился в судорогах, стегая крыльями по стене и полу. Повар в своем фартуке склонился над ним и принялся отрезать крылья. Черная кровь потекла на плиты.

От этого зрелища у сэра Крамароу во рту образовалась голодная слюна.

Эпилог.

Утро ознаменовалось гудками локомотива, сигнализирующими о скором отбытии. Пар заполнял собой станцию, словно из берегов вышло кипящее море. Погрузчики багажа доставляли в вагон-кофры последние чемоданы и сундуки, а станционные воришки совершали свои последние кражи.

Все больше лиц появлялось за большими иллюминаторами. Отбывающие занимали места в вагонах, проводники возле подножек проверяли билеты. Кто-то из служащих Паровозного ведомства неудачно пошутил о том, что гремлинов запрещается лишь ввозить, а вывозить – наоборот, не только позволяется, но и особо поощряется. На что ему в грубой и раздраженной манере было сообщено, что лысое существо с ушами, как у летучей мыши, на руках у мадам – ее дочь, и что она просто такой родилась.

Платформа «Корябб» тонула в шуме, разговорах, криках, смехе, проклятиях и пожеланиях никогда не возвращаться, в меньшей степени – пожеланиях доброго пути. Кто-то плакал, расставаясь навсегда. Кто-то бубнил себе под нос, что поскорее бы убраться из «этой дыры», кого-то, напротив, в вагон насильно заталкивали люди в полицейской форме, а он отбивался и кричал: «Вы не имеете права! Я гражданин Габена! Я не совершал того, что мне приписывают! Я еще вернусь!».

Люди толкались. Люди плевались. Люди воняли и огрызались. Утро перед отправкой – словно рыночная давка и театр оттоптанных башмаков.

Терпение Натаниэля Френсиса Доу с каждым толчком и чьим-то выкриком в самое его ухо все уменьшалось.