Моё пост-имаго

Мистер Пиммз тихо разговаривал с констеблем Дилби, старик Лоусон что-то ворчал себе под нос, бросая взгляды на дверь чулана и гадая, подходящий ли момент снова выпустить Шарки, или еще рановато. А у стойки мистера Гоббина стоял, вальяжно облокотившись о нее, незнакомый полицейский с пышными рыжеватыми бакенбардами. Судя по нашивкам, тоже сержант. Говорил именно он.

- Этот папаша совсем с цепи сорвался! Бездоказательно клевещет на почтенных людей, грозится сообщить в газеты. Заявил, что пойдет к этому писаке Трилби. Уверен, они же сами с женушкой и отчекрыжили морду мальчишке! Что это, редкость в Габене?

- Шалил, небось, или огрызался,- усмехнулся Гоббин – по его лицу было видно, что он получает невиданное удовольствие от жуткой истории, которую рассказал ему коллега.- А ты видел этого мальчишку? Там совсем кровавое месиво? Тошнотворное?

- Да я тоже хотел бы глянуть,- пожаловался незнакомый сержант.- Но он весь замотан бинтами, ничего не видать. Да и, говорят, уже пришили ему лицо обратно.

- Да, жалко. Хотел бы я поглядеть на его первый денек в школе без кожи.

- Да уж, презабавное было бы зрелище…

Натаниэль Доу сжал зубы. Он видел этого бедного мальчика, он лично пришивал ему лицо на место, он до сих пор слышал дрожащий голос его матери, видел ее полные слез глаза. Более того, прямо сейчас этот самый ребенок ждет его для перевязки.

Семейство Мортонов постигло ужасное несчастье – они не заслуживали, чтобы о них такое говорили, но поделать с этим доктор ничего не мог. Единственное, что он мог сделать, это избавить себя от мерзости полицейского ведомства, которая словно липкой маслянистой пленкой оседала на коже.

Он развернулся, толкнул дверь и покинул Дом-с-синей-крышей.

***

Человек, забившийся в угол узкой тюремной камеры, походил на старую, потерявшую форму перину со сбитой набивкой, съехавшей куда-то книзу. На нем были лишь штаны да рубаха. Грязные босые ноги сучили по заплеванному ледяному полу, на них алели следы, оставленные полицейскими дубинками.

Узник трясся, но не от холода или полученных травм. Его колотило, а от одолевающего жара, казалось, кипела кровь. Перед глазами все плыло. Он запустил дрожащие пальцы в спутанные, слипшиеся от пота волосы. Его мокрое осунувшееся лицо совсем не походило на лицо того, кого вчера засунули в это помещение: кожа побелела и словно бы даже истончилась, под глазами прорисовались черные покойницкие круги, жутким узором на лбу и висках проступила сеть ветвистых синеватых вен. Этому человеку было плохо. Лихорадка, казалось, разрывала его на куски."

"- Я… не знаю. Я не знаю… Не знаю я…- сорванным голосом хрипел заключенный.- Я… не… знаю…

- Все ты знаешь,- последовал ответ, произнесенный негромким тягучим голосом.- И ты все мне расскажешь.