Останься со мной

Когда она приходит с работы, я чуть ли не с порога вываливаю ей новости про Демида:

— Мама! Он все знает!

— Кто? — я видать настолько хреново выгляжу, что она шарахается от меня и чуть не роняет на пол пакеты с продуктами.

— Демид! Он знает про Макса.

Все-таки роняет. По полу раскатываются румяные яблоки, вдобавок рвется упаковка и рассыпается рис. Мы с мамой зависаем, глядя на этот натюрморт, а потом она тихо спрашивает:

— Нам пора покупать фальшивые документы и бежать?

— Вроде нет, — я присела и начала подбирать яблоки, — он, конечно, много чего наговорил, но я думала, что будет хуже.

— Максимку забрать хочет?

— Да, — киваю, но видя, как у матери испуганно вытягивается лицо, поспешно добавляю, — не одного! Вместе со мной! Он хочет, чтобы мы переехали к нему.

— А ты что?

— А я не хочу! — упрямо надуваю губы, — и не буду.

Пока я убираюсь в прихожей, мама раздевается, моет руки и проходит на кухню. Я слышу, как нервно она там гремит кружками, и чуть не плачу. Столько нервов я ей измотала, что как только вообще терпит меня? Сестра вон совершенно беспроблемная. Замужем, работает, по выходным стабильно навещает. А я — оторви и выброси. Неудачница, вечно попадающая в передряги.

Высыпав испорченный рис в ведро, иду к ней. Она стоит у окна, пьет чай, смотрит на улицу. Мне неудобно первой заводить разговор, поэтому терпеливо жду, когда сама ко мне обратится

— Он хоть обрадовался, узнав, что у него есть ребенок?

— Да кто ж его знает?

По непробиваемой физиономии Барханова всегда сложно понять, что у него на душе. Радуется он или злиться. Хотя нет, когда злиться — видно.

— Как он узнал об этом?

Тут приходится прикусить язык. Не рассказывать же о Щеглове, его домогательствах и бешеных деньгах, которые мне теперь как-то надо возвращать. Она с ума сойдет, если узнает. Поэтому снова вру:

— Понятия не имею. Просто позвонил и сказал: я все знаю.

— С чего он тебя проверять-то надумал? — оборачивается, взгляд подозрительный. Уж она-то точно знает, на что я способна.

Приходится выбирать меньшее из двух зол. Про долги я ей сказать не могу, поэтому признаюсь в другом:

— Мам…мы с ним снова… — замолкаю, беспомощно разведя руками, — вот. Само как-то вышло.

— Ох, Лера, — она ставит кружку на подоконник, и устало трет виски, — что ж тебе не живется-то спокойно? Ты же в прошлый раз еле выкарабкалась, а теперь снова как бабочка на огонь. Сгоришь ведь.

— Знаешь, — произношу неуверенно и даже не верю в свои собственные слова, — мне кажется, он изменился.

Она скептично поднимает брови.

— Нет, ты не подумай, что я растаяла и готова защищать его с пеной у рта. Но мне кажется…по ощущениям…я не знаю, как сказать, но что-то в нем меняется.

— Было бы неплохо, — криво усмехнулась она, — я больше не хочу видеть свою дочь несчастной.