Многая лета

От ужаса Лида забилась в щель за шкафом и оттуда наблюдала за разгромом. Один из матросов, совсем пьяный, взял в руки куклу Лару, подаренную крёстной. Оторопело, с дикой гримасой, матрос смотрел, как кукла открывает и закрывает глаза. По-видимому, механическая игрушка привела его в ярость. С размахом, как бросают камень, матрос разбил фарфоровый лоб Лары о каминную полку и закопошился в её голове:

— Ишь что удумали, буржуи проклятые! Кукла, как живая, зенки пялит! — Каблуком ботинка он раздавил на полу кукольные глаза и достал револьвер с длинным чёрным дулом. В мигающем свете электрической лампы — электричество тогда еще подавали — его черты казались прочерчеными оранжево-красными линиями с чёрный дырой рта.

— Убью! Всех перестреляю!

Матрос резко дёрнул головой и пьяно покачнулся.

— Нет, не трогайте девочку! — истошно и страшно закричала мама.

Дуло пистолета развернулось и нацелилось ей в лицо.

Оцепенев, Лидочка на миг перестала понимать происходящее. Но выстрела не последовало. Другие матросы уволокли этого в коридор и вскоре ушли, а мама вдруг вцепилась в портьеру и начала хохотать таким ужасным смехом, от которого Лидочке стало окончательно жутко.

С того дня у мамы стало болеть сердце. Первое время она ещё бодрилась и ходила на трудработы, но с каждым днём её всё больше донимала одышка, пока однажды утром мама не смогла подняться с кровати.

* * *Фаина сердилась на себя, ругала, старалась выкидывать пустые мысли из головы, но благие намерения шли прахом. Раз за разом она видела себя в конторе Домкомбеда, и раз за разом Фёдор Тетерин заправлял ей за ухо прядь волос.

«Влюбилась, что ли? — наконец решилась она спросить себя напрямик и тут же решительно ответила; — Нет! Нет и нет! Вот ещё глупости! Какая может быть любовь, когда на дворе революция? Да и кому нужна вдова с ребёнком, если в городе одиноких пролетарок пруд пруди?»

И всё же утром, собираясь на работу, Фаина поняла, что весело напевает «Маруся отравилась»."

"Когда они с мужем женихались, то «Марусю» не пел разве что Медный всадник, и то только потому, что железные уста тяжко разомкнуть. А уж на свадьбах или на похоронах — милое дело. Хоть разок, да пропоют с протяжной жалостью: «В мастерской бедняжка на машинке шила и про детство своё вспоминать любила». Бабы вздохнут, мужики приосанятся орлами, а гармонист знай, наяривает по кнопкам, вышибая слезу из слушателей.

— Хоть и жалко Марусю, а глупость она сделала, — произнесла вслух Фаина, когда допела последний куплет. — Самое распоследнее дело лишать себя жизни из-за кавалера. Правда, Капа?

Капитолина занималась тем, что заталкивала тряпицу в носик старого чайника, поэтому только коротко взглянула на Фаину и снова принялась за дело.