Многая лета

Она тянула, тянула и тянула поклажу с собакой. Шла, не разбирая дороги. Падала в раскисшую грязь, поднималась и снова брела наугад. Когда день перевалил к вечеру, она внезапно услышала усиленный громкоговорителем родной голос с безупречным берлинским акцентом: «Солдаты вермахата! Ваше командование вас обманывает, заставляя воевать на чужой земле за неправое дело. Вашими руками уничтожается мирное население, вас вынуждают убивать стариков, детей и женщин! Подумайте, как вы будете отвечать за это перед Богом и кто защитит вашу семью, когда придёт время расплаты? Пока не поздно, командование Красной армии призывает вас сложить оружие и спасти свою душу и тело. Тем, кто добровольно сдастся в плен, будет гарантирована жизнь».

— Папа! Папочка! — не помня себя, закричала Настя. — Папуля мой родной! Я слышу тебя! Я уже здесь!

* * *В тот день Фаина с самого утра не находила себе места от беспокойства, даже завтракать не смогла — наскоро выпила кипятка из остывшего чайника, а хлеба откусила кусок и отложила в сторону. Предчувствие беды не отпускало, тяжело наваливаясь на плечи и пригибая к земле. Господи, да что же это? На войне никогда не знаешь, откуда прилетит снаряд или когда придёт почтальон с похоронкой, но сегодня на душе было как-то по-особенному муторно. Наверное, подобное волнение чувствуют животные перед землетрясением или рыбы перед цунами. Руки дрожали, во рту пересохло, а сердце стучало, как калёные орехи в погремушке.

Фаина честно пыталась отвлечься на работу, вызвавшись вместе с бригадой разобрать руины на дрова. Потом вместе со слесарями обходила квартиры с проверкой водопроводных труб. Слесарями были две пожилые женщины и мальчик лет пятнадцати, по всему видно, наскоро обученные. Они старательно, но неуклюже пользовались инструментом, а для того, чтобы отвернуть шайбу, налегали на разводной ключ все втроём, настолько были слабы и дистрофичны.

— Вообще-то я художница, — с одышкой призналась одна из слесарей, — но рисовать буду, когда воду в дома пустим. А пока лучшая кисть — гаечный ключ да шведки.

К обеду тревога стала совсем невыносимой, и Фаина, сказав, что идёт на обед, пошла домой и взяла в руки гвоздодёр и ломик. Для того чтобы высвободить сундук с иконами, пришлось снять дощатый настил с самодельной кровати и с трудом провернуть ключ в скважине, проржавевшей за сырую и холодную зиму. Фаина припала к сундуку, как к роднику с живой водой, что может унести прочь её печали и смыть горе. Завёрнутая в платок икона Божьей Матери «Взыскание погибших» лежала на самом верху. Фаина долго вглядывалась в лик Матери, потерявшей Своего Сына в страшных муках.

«Стена еси девам, Богородице Дево, и всем к Твоему покрову прибегающим.