Многая лета

Слишком больно отзывались в памяти горячие дни ремонта бывшей москательной и то, как обновлённые стены постепенно наполнялись детским смехом, задушевные беседы с милой Наденькой, плач Лидочки о замужестве с Тетериным, приём на работу огненной Октябрины и тихой Вали Лядовой, учёба в институте и как кирпичом в лицо — грязный донос, повернувший судьбу в иное русло.

— Я прежде тебя здесь не видела, — сказала Фаина, чтобы не промолчать в ответ.

— Я тут и не живу, — ответила Октябрина, — неподалёку мои родители. — Она запнулась. — Теперь осталась одна мама. Вот отовариваю её карточки. Сама она уже не ходит.

В блокаду люди часто черствели, потому что не оставалось сил на эмоции, и неподдельное горе в голосе Октябрины тронуло Фаину.

Она скупо кивнула:

— Да, много смертей. Вся надежда на прибавку хлебной нормы.

— Фаина Михайловна, — свистящим шёпотом сказала Октябрина, потому что разговаривать на морозе было трудно. — Я знаю, вы думаете, что я писала на вас доносы. Ведь правда?

Фаина кивнула:

— Правда.

— Так вот! Несколько дней назад на моих руках умерла Валя Лядова и перед смертью призналась, что это она писала подмётные письма.

— Валя? — ужаснулась Фаина. — Но как же так? Почему?

Октябрина нахмурилась:

— Не знаю. Она не успела сказать, умоляла только, чтоб я вас разыскала и выпросила у вас для неё прощение.

У Фаины в голове всё смешалось. Неожиданное откровение Вали её ошеломило. Она не сразу собралась с мыслями сказать:

— Тогда я тоже должна просить у тебя прощения, Октябрина. Ведь я столько лет думала о тебе плохо. Хороший урок для меня. Как говорится: «Не судите, да не судимы будете».

Глаза Октябрины повлажнели:

— Я очень благодарна Вале за признание и за то, что смогла повидать вас. Вдруг умру, а тяжко уходить с недобрым грузом. Меня всё время мучило, что вы меня подозреваете, но я не могла оправдаться.

Фаина сжала задрожавшие губы, чувствуя, что у неё вот-вот брызнут слёзы из глаз:

— Октябрина, милая, живи долго. Мы обязательно встретимся после войны и будем пить чай с баранками и конфетами. А Валя пусть спит спокойно, я её прощаю от всей души. Мы нынче одна семья — все блокадники: и правые, и виноватые.

— Хлеб! Хлеб везут! Дорогу хлебушку! — закричали в очереди.

Октябрина быстро пожала Фаине руку и отошла на своё место.

— Четыреста граммов! Это целая буханка на троих! — с ликованием летело по очереди из конца в конец.

Двери магазина распахнулись, и Фаину подхватил людской поток серых лиц с глазами, горящими в предвкушении пайки хлеба.

* * *Апрель 1942 года.