Многая лета

 — За последние дни я твёрдо понял, что у нас с тобой одна жизнь на двоих, даже если мы порознь.

На них со всех сторон смотрели люди, но Фаине было всё равно. Она гладила ладонями его запавшие щёки и нежно дотрагивалась пальцем до разбитых губ, зная наверняка, что с этого момента навсегда будет вместе с ним, даже если доведётся остаться одной.

* * *Когда вместо расстрела его вывели к проходной и сказали: «Свободен», Глеб впал в странное состояние души между двумя мирами, один из которых — прошлый — воспринимался театральной постановкой, которая закончится, как только опустится занавес. Пока в руки не дали пропуск на выход, он думал, что его зло разыгрывают или с кем-то перепутали. Но на клочке бумажке фиолетовыми чернилами значились собственные фамилия, имя и отчество — Глеб Васильевич Сабуров 1895 года рождения, значит, ошибки быть не могло.

Словно сквозь пелену тумана Глеб добрёл до Таврического сада и без сил опустился на скамью у пруда. Заметив посетителя, крупный селезень в воде призывно крякнул нескольким уткам и погрёб к берегу в надежде на крошки хлеба.

— Невероятно, — прошептал Глеб, потому что сейчас мог произнести лишь это слово, накрепко вцепившееся в сумятицу мыслей. — Невероятно.

Он знал, что по праву рождения обречён на высшую меру социальной защиты, как в последнее время стали именовать казнь. Очень хотелось оглянуться, чтобы удостовериться в отсутствии конвойных или погони, но он заставил себя сидеть ровно и смотреть на селезня, который успел вылезти из воды и важно ковылял по молодой травке. Часы остались дома, но судя по солнцу, время подбиралось к трём часам пополудни. Погода стояла распрекрасная, и народу в парке набралось порядочно. На другой стороне пруда дети играли в мяч, на соседней скамейке старушка читала книгу. За спиной слышался весёлый девичий говорок. Два пожилых господина, по виду учителя, медленно шли по дорожке и что-то горячо обсуждали. До слуха долетели слова о средневековом романе Виллардуэна и о романтике латинского языка. Обстановка выглядела мирной, даже благостной, и с трудом представлялось, что в полуверсте отсюда располагается Домзак, где людей содержат подобно скотине, предназначенной на убой, а по ночам краснозвёздные убийцы выводят на расстрел обречённых.

«Интересно, почему начальник спросил про мой шрам на руке? И посмотрел уверенно, точно знал про рубец?» — подумал Глеб.

Указательным пальцем он провёл по белой полосе наискось ладони, и его пронзила догадка, объяснявшая загадочное освобождение. Если это так, то всё логично: жизнь за жизнь. Рука была покалечена в октябре семнадцатого, когда Глеб бросился на отчаянный крик, всколыхнувший ледяной осенний воздух.