Мне не стыдно

Мишину всё время казалось, что он видит отпечатки пальцев на тарелках, а потом он обнаружил в своём стакане с компотом из чернослива маленького червячка — и совсем расстроился. Червяк, конечно, был давно мёртв (ещё на этапе засушивания слив) и не представлял никакой опасности для человечества, но пить компот Сергей всё же не смог. Да и не только компот — он в тот день почти ничего не смог пить…

Так что, оказавшись в ресторане, Мишин почувствовал себя почти счастливым. Для полноты счастья не хватало только Ромашки напротив. Или рядом.

Все эти дни Варя докладывала Сергею о состоянии Риты. Сама Рита про то, что Мишин в больнице, не знала — он попросил не говорить.

В пятницу позвонил сам — Варя доложила, что трубку наконец начала снимать Ромашка, а не её мама. Но быстро завершил беседу — почувствовал, что Рита ещё плохо себя чувствует и решил не навязывать ей серьёзный разговор. Вот выпишется — и поговорят…"

"Но теперь, хорошо покушав и выпив бокал прекрасного… нет, не вина, а клюквенного морса, в котором не имелось никаких червяков, — Мишин не выдержал.

Хотелось услышать Ромашкин голос.

— Алло, — голос её был слегка сонным, но уже не таким больным.

— Привет. Как ты себя чувствуешь?

— Лучше. Сегодня была у врача. Скорее всего, в среду выпишут.

— Это замечательно. Значит, в четверг я тебя увижу.

Рита вздохнула.

— Серёж, я… Хочу тебя попросить кое о чём.

— Да?

Она вновь вздохнула.

— Ты не мог бы… не звонить мне не по работе? Я всё понимаю, просто… не нужно. Это нехорошо. Я бы сама написала про больничный, а остальное… не надо.

Чего-то подобного Мишин ожидал. Рита ведь не знала, что он больше не собирается ни на ком жениться.

Ни на ком, кроме неё самой.

— Ромашка… У меня больше нет невесты.

Она помолчала немного, а потом с тоской протянула:

— Неужели ты её бросил?

— Нет. Мы с Кристиной поговорили и расстались.

— Значит, бросил…

Вот она — женская логика во всей красе.

Хотя… в случае с Крис Ромашка права. Разве можно их расставание назвать «поговорили и расстались»? Врёшь ты, и не краснеешь, Мишин.

Бросил ты её. Кинул. Продинамил.

— Ромашка…

— Зря ты так, Серёж. Я — дело прошлое. Зачем ты…

Вот не хотел по телефону, но придётся.

— Потому что я люблю тебя, Ромашка.

Она прерывисто вздохнула и заговорила — резко, горячо, дрожащим голосом, будто собиралась плакать:

— Не любовь это, Мишин. Чувство вины, жалость, желание… Что угодно, но не любовь. Не надо мне про любовь, пожалуйста.

Она не верила. Ну конечно — он на её месте тоже не верил бы.

— Хорошо, Ромашка. Поговорим, когда выздоровеешь. По телефону… не то. А пока… хорошего вечера.

— Хорошего, — почти прошептала Рита и положила трубку.

И как её переубедить? Точнее, как её убедить в том, что это никакая не жалость? И не чувство вины.