Misterium Tremendum. Тайна, приводящая в трепет

Макс, почему ты не рыдаешь? Восемнадцатый год, Москва, голод, красный террор. Умирает старушка, ее маленькая внучка умоляет спасти бабушку, единственного близкого человека. Наш профессор не может устоять перед слезинкой ребенка, и опять – о чудо! И опять никакой корысти! Милосердие, только милосердие и сострадание! Макс, какой ты черствый, какой бездушный! Ну почему ты не рыдаешь вместе со мной от умиления?

Хот всхлипывал, слезы обильно текли по рябым щекам, голос стал высоким, почти женским, иногда срывался на визг. Правая рука была прижата к груди, левая ко лбу. Соне показалось, что омерзительный запах усилился, окутал Хота облаком. Находиться с ним рядом стало невозможно. Она отошла на пару шагов, закурила, посмотрела на Макса.

Сначала он тоже смеялся, но потом перестал, замер в полуулыбке, лицо его свело судорогой.

– Макс, по-моему, господину Хоту нехорошо, вы бы проверили пульс, – сказала Соня тихо, по-русски.

Он ничего не ответил, как будто не понял ее. Хот несколько раз дернулся, всхлипнул, вытер глаза и повернулся к Соне.

– Мне наплевать на мотивации, Софи. Хотите быть матерью Терезой и честным скаутом, я не возражаю. Там, на острове, сколько угодно несчастных умирающих сирот, беспомощных старичков и старушек. Спасайте их в свое удовольствие, совершайте подвиги милосердия каждый день. Собственно, ради этого мы и затеяли наше рискованное предприятие.

– Спокойной ночи, – сказала Соня и пошла к лестнице.

– Минуту, Софи, – окликнул ее Хот, – вы жаловались, что у вас нет сменной одежды, белья, гигиенических принадлежностей. Это, безусловно, важно, и все вам будет скоро предоставлено. Но я прошу вас подумать заранее, что вам может понадобиться для работы? Какие-то дополнительные химические и биопрепараты, растения?

– Растения мне вряд ли понадобятся, – сказала Соня, – мне нужен череп.

– Что, простите?

– Хрустальный череп, который держит в руке Альфред Плут на автопортрете. Без него ничего не получится.

Глава двадцать седьмая

Москва, 1919

Ботинки, которые припасла няня, стали Мише малы. Летом он ходил в лаптях, их сплел для него какой-то деревенский родственник горничной Мариши. К осени лапти порвались. Федор умудрился раздобыть где-то детские туфли, они оказались впору.

Миша целыми днями бегал и болтал без передышки. Лаборатория была его любимым местом, чем-то вроде зоосада. Там жили «киси» и «синьки». Наглядевшись на них сквозь стеклянные стенки, он пробовал перед зеркалом так же, как они, шевелить ноздрями и ушами. Особый восторг вызывал микроскоп. Михаил Владимирович иногда поднимал его и давал посмотреть в «восебный газок». Он мог смотреть часами, даже если ничего не лежало между предметными стеклами.