Мистер Генофонд

На другой — царапина. Супер! И когда только кошка дикая успела? — Ты из-за трех недель разозлилась?

— Я, Леш, не разозлилась вообще.

— Тогда какого хрена? Тебе ж нравилось.

Можно было попробовать взять эту крепость в третий раз, но что-то останавливало.

— На что у вас, мужчин, чаще списывают женские заскоки? Придурь, фаза луны? Ты сам выбери. Так?

— А по-человечески ты сказать можешь?

— По-человечески я тебе уже два раза сказала, где находится дверь. Как вошел, так и выходи! Тебе не привыкать исчезать внезапно.

— Все же дело в самолете.

Хотелось врезать себе за длинный язык. Ну на фига вообще что-то говорил. С лингвистикой у нас вечно не ладилось. Самые лучшие переговоры проходили с моим языком у нее во рту. И никак иначе.

— Нет, Леша. Все дело в том, что мне уже не девятнадцать и не двадцать пять. Делиться с другими я и раньше не умела. А вот собирать себя по кусочкам после твоего очередного внезапного отлета уже поздновато.

— А если я скажу, что ничего внезапного не будет? И прежние тоже не были внезапными.

— Это что-то изменит в финале?

Красивые пухлые губы сжались в линию, и взгляд красноречиво опять показал на дверь.

— Ты хоть понимаешь, что дурость все это? Традиция, блин. Из прошлого.

Вот теперь я уже завелся по-другому. От возбуждения не осталось и следа. Руки пекло от желания отшлепать одну вредную особу. И после снова зацеловать. До протяжных «еще», ее ладоней на мне и убийственно-сладкого предвкушения близости.

Гадство! Только с ней так тормоза отказывали. Ведьма моя! А что предложить вместо трех недель? Отношения на две страны? Вот так сразу? И будто не было двенадцати лет порознь. Словно я тот прежний идиот, а она молодая коза, трепавшая мне нервы?

— Леш, если тебе от этого будет легче, считай меня фригидной сучкой или кем-нибудь еще.

Всем своим видом демонстрируя, что разговор закончен, Поля выбралась из моего захвата и встала у раскрытой двери.

— Прошу на выход. Наверняка тебя еще сегодня ждут новые подвиги.

Я стер с губ очередные кровавые капли. Поправил все еще дубовый член. И выдохнул.

Гештальт отказывался закрываться. В трусах у некоторых дам аж хлюпало, мою шею и верх спины пекло от свежих царапин, но птица Обломинго уже расправила крылья и начала свою песню.

— Я ведь от тебя так просто не отстану, — сказал и для нее, и для себя. Как озарило.

— А вот это уже точно традиция.

Выходить не хотелось. Меня будто крюками здесь держало. Врос в эту маленькую квартирку. Корни пустил.

— Значит, тебе не повезло…

— …опять. — Чуть не саданул в стену.

— Повезет в чем-нибудь другом. — Полина опустила взгляд вниз и отвернулась. — Или с другой.

Спускаясь по ступенькам старого дома, я успокаивал себя тем, что Кутузову тоже пришлось вначале сдать Москву. И ничего! Потом как-то победил.