Мистер Генофонд

Вазочку какую-нибудь, желательно потяжелее, о голову разбить. Высказаться, когда проорусь. И о грязных методах. И о маниакальном преследовании. И о собственных чувствах. Ярости. Только ярости! Потому что больше Леха у меня ничего не вызывал.

Как реализовать свои острые потребности, раздумывала я недолго. Адрес ресторана на приглашении был. А с макияжем и при параде Крамер меня уже видел. Одного раза хватит!

Так, сунув ноги в удобные балетки, застегнув под горло плюшевую толстовку, я и прыгнула в такси.

Сомнений не было никаких. Внутренний голос молчал. И только предвкушение скорой расправы заставляло сердце биться все быстрее и громче. Совсем как во время поцелуев с Лешкой. Полная потеря контроля. И адреналин, сметающий все на своем пути.

Дед праздновал юбилей с размахом. От закусок и алкоголя ломились столы. Поток гостей все не заканчивался. А цыгане были уже в мыле.

В сравнении с этой гулянкой пенсионеров недавняя презентация Басманского казалась балом в школе благородных девиц.

Кстати, о девицах! Они здесь тоже имелись. Всех возрастов. От восемнадцати (навскидку) до… я до такого возраста не доживу. Некоторые очень даже ничего. С огнем в глазах и петардой в нижних девяносто. Гуляй — не хочу!

Случись юбилей пару дней назад, я бы, наверное, и гульнул. В Лондоне с кольцом на пальце меня никто не ждал. Здесь тоже никому не обещался. Но… несмотря на генетическую любовь к питерским красавицам, что-то на приключения не тянуло.

Родина уже встретила. Хватит.

Вместо того чтобы охотиться, я занял самый дальний диванчик ресторана. Откупорил один из подарков — колумбийский двадцатилетний ром «Диктатор» и медленно, со знанием дела принялся накидываться.

Ром лился как в сухую землю. Тарелка с маленькими бутербродами стояла нетронутой — мой внутренний эстет был против разрушения натюрморта. А угрюмый медведь все больше казался своим в доску парнем, только в шубе.

Дед на меня внимания не обращал. После недавнего ночного разговора он вообще вел себя странно. Про Лондон больше не спрашивал, сердечными вопросами душу не травил. Тихий спокойный дед. Никогда его таким не видел, но сейчас даже был рад.

Одно не давало покоя — его требование отсидеть юбилей до конца и не «позорить род своими выходками». С чего дед взял, что я решусь оторваться, ума не приложу. Молодость он мою, что ли, вспомнил? Но уточнять или спорить я не стал.

Сказано не отсвечивать — сидел и не отсвечивал.

Лишь иногда взглядом кого-нибудь провожал, наливал и упорно не закусывал.

Не знаю, сколько бы я так высидел, но где-то на половине бутылки рядом на диванчике материализовались две нимфочки. Обе в стратегических мини. Обе после аперитива, разогретые. И совершенно неинтересные.

За ширинкой никто даже голову не поднял осмотреться.