Миссия Шута

Ясные и четкие предметы погружались в тень, а детали, которые я считал мелкими и незначительными, оказывались важными и достойными пристального внимания.

Баррич, главный конюший, человек, вырастивший меня, однажды предупредил: «Когда отрезаешь от правды кусочки, чтобы окружающие не считали тебя дураком, в конце концов оказывается, что ты самый настоящий болван». На собственном опыте я убедился в том, что он был совершенно прав. Но даже если человек не старается сознательно утаить какие-то детали и на протяжении многих лет честно и без прикрас рассказывает о каком-нибудь событии, он вдруг может обнаружить, что лгал. Эта ложь возникает не намеренно, а потому, что, когда он писал свою историю, он мог не знать каких-то фактов или не понимал важности незначительных происшествий. Вряд ли кому-нибудь понравится оказаться в таком положении, но человек, утверждающий, что с ним ничего подобного никогда не случалось, нагромождает одну ложь на другую.

Мои попытки написать историю Шести Герцогств основывались на устных свидетельствах и старых манускриптах, к которым я имел доступ. Я прекрасно понимал, что могу излагать факты, став жертвой заблуждений других людей. Но не подозревал, что рассказ о моей собственной жизни может страдать от точно таких же недостатков. Я обнаружил, что правда – это дерево, которое растет из опыта человека. Дитя видит желудь своей каждодневной жизни, взрослый смотрит на дуб."

"Никто не может вернуться в детство. Но в жизни каждого человека возникают периоды, когда на короткое время к нему возвращается ощущение, что мир – это чудесное место, а сам он бессмертен. Когда ты юн, тебе кажется, что любую ошибку можно исправить. Шут вернул мне мой прежний оптимизм и веру в светлое будущее, и в те дни, что он провел с нами, даже волк вел себя как шаловливый щенок.

Шут нисколько не нарушил распорядок нашей жизни, и мне не пришлось к нему приспосабливаться. Он просто стал жить с нами, взяв на себя часть моей работы. Он всегда вставал раньше меня. Я просыпался и обнаруживал, что двери в мою комнату и кабинет, а часто и входная открыты. Лежа на кровати, я видел, что он сидит скрестив ноги, точно портной, на стуле у моего стола. Он успевал умыться и одеться, до того как я открывал глаза. На второй день он расстался со своим элегантным костюмом и теперь ходил в более практичных жилетках и штанах, а по вечерам надевал халат. Стоило мне проснуться, он сразу это чувствовал и поворачивался ко мне, прежде чем я успевал что-нибудь сказать. Шут всегда читал – свитки и документы, которые я с таким трудом добывал, или мои записи. Он чуть приподнимал одну бровь и аккуратно убирал записи туда, откуда взял. Если бы он захотел, он бы легко мог изучать мои труды так, что я бы об этом не узнал.