Скажи миру – «нет!»

На миг почувствовал, как напряглись ноги девчонки… но тут же расслабились, и я, запрокинув лицо, увидел, что и она привалилась спиной к косяку, задумчиво глядя в лес своими зелеными глазами. А руку… руку, помедлив, положила мне на плечо.

«Только бы никого не принесло!!!» – взмолился я.

Принесло, конечно же, – вернулся Альхимович, и я оттолкнулся затылком от Танюшкиных колен. Посмотрел на нее – ощущение было такое, что… ничего и не было. Взгляд Татьяны стал деловитым, она перешагнула через меня и отправилась куда-то, по пути громко вопрошая, нашли или нет орляк. Я подумал, что это и в самом деле вопрос – мыла-то у нас не было, а без мыла, как говорил один знакомый нам дед, «не мытье, а одно паскудство». Только, если честно, мне сейчас было плевать на все. А тут вдобавок мне попался на глаза Сережка – он скромненько целовался у малинника с Ленкой, пользуясь тем, что большинство людей у бани. Причем целовались они самым настоящим образом «взасос». Я мысленно взвыл, запустил очередным клинком – как раз Сергеевой дагой – в стену и убежал в дом, едва не сбив с ног Бэна, который нагло завопил вслед: «Ну ты че – дурак?!» – и не получил по шее.

Девчонки оккупировали баню первыми, демонстративно заложив дверь поленом изнутри, после чего из окна интенсивно повалили пар и дым, словно там раскочегаривали котел паровоза. Мы, поглядывая на приземистое помещение и похмыкивая, занялись делами по хозяйству, тем более что как раз тут Север с Кристиной притащили оленя и трех глухарей, весом почти равных оленю.

– Слушай, – обратился ко мне Вадим, – а что, если на зимовку определиться тут? Мне кажется, место неплохое…

– Знаешь, я уже об этом думал, – признался я. – Завтра попробуем определиться с соседями, а там посмотрим.

Вадим кивнул. Мы разожгли костер снаружи, а то спать будет невозможно, – и занялись приготовлением оленины и птичек. Это мы умели не хуже девчонок, тем более что Кристина принесла и можжевеловых ягод, с которыми мясо приобретает совершенно изысканный вкус.

В медленно тающем вечернем свете наш лагерь приобрел вид разбойничьей стоянки из какого-нибудь фильма о временах Ивана Грозного или Алексея Тишайшего. Сходство усугублялось тем, что многие бездумно затачивали клинки. Кое-кто лежал, живописно раскинувшись или подперев рукой голову, у огня.