Мир всем

— Найн, найн!

Мягким касанием я погладила крепко сжатые в кулаки руки с тоненькими запястьями.

— Всё хорошо, Леночка, ты дома. У себя. Сейчас ночь, и все спят. Ты тоже спишь.

Она затихла, но глаз не открыла, и я стала едва слышно напевать ей колыбельную, которую пела мне бабуся:

— Поспи, теплая свеча, до закату не печаль, До закату, до зари, не разбудим никогды.

Звуки плавно растекались по комнате, напоминая шелест ветра в кронах деревьев. Память услужливо перенесла меня в комнату бабушки в Могилёве с мерцающим огоньком лампадки перед иконой и пуховым одеялом с запахом цветущей черёмухи. Рвать черёмуху мы ходили в рощу за городом. Потом бабуся сушила бело-пенные гроздья на подоконнике, складывала их в полотняный мешочек, он назывался сашé, и помещала рядом со стопками накрахмаленного белья.

Как всегда, при мыслях о маме и бабушке сердце рванула острая боль. Как я понимала Лену, казнившую немецкого генерала за сожжённые деревни и убитых детей! Самое сложное не перегоревать горе, а начать жить после него.

Замолчав, я поняла, что Лена не спит."

"— Меня давно никто не называл Леночкой. — Она села в кровати рядом со мной. Я накинула ей на плечи край своего платка, и она благодарно улыбнулась: — Спасибо. — Её лёгкий вздох льдинкой на тёплой ладони растаял в воздухе. — Леночкой меня иногда называла соседка-немка в детстве, но чаще она говорила Ленхен, и ещё один человек, мой командир. — Лена надолго замолчала, а когда заговорила, её голос звучал сухо и безжизненно: — Он пропал в Баварии, в американской зоне оккупации. Потом мне сказали, что он погиб.

— И ты веришь?

Она прижалась ко мне плечом:

— Не знаю. Не хочу верить, но боюсь надеяться. Я часто думаю, что если бы меня послали вместе с ним, то я бы смогла вытащить его даже из ада. Но он пошёл один. Понимаешь, на вражеской территории разведчик почти всегда один. Я тоже была одна, даже связника не имела. Оставляла донесения в условленном месте и только по зарубке на коре дуба понимала, что мой отчёт попал в нужные руки.

Я подумала: «Боже, насколько же мне было легче служить: среди друзей, в своём взводе, с переливами гармони в минуту затишья и письмами из дому тем, чьим родным посчастливилось выжить».

Если бы в комнате горел свет, я бы не рискнула произнести то, что пришло на ум, но темнота располагала к откровенности, и я сказала:

— Знаешь, тебе надо помолиться.

— Помолиться? Зачем? — Она усмехнулась одними губами. — Одно время я верила в Бога, молилась, просила, а потом поняла, что всё напрасно.

— Почему?

Я поправила платок, сползающий с плеч, чувствуя под рукой тепло Лениной кожи.

Она резко вскинула голову:

— Потому что Степан погиб, и верить стало бессмысленно.