Мир обретённый

Так что же удивительного в том, что его прикосновение может произвести такое разрушение?

— Так как, вы собираетесь рассказать мне, что, собственно, происходит? — поинтересовался наконец шрамодух — наверно, надоело без толку качаться в кресле.

— Много чего происходит, — пробурчал Майки. — Не могли бы вы точнее сформулировать свой вопрос?

— Отлично, — бросил шрамодух. — Не хотите разговаривать — тогда... тогда... — Он крякнул, вскочил с кресла и кинулся в дом.

Как только их тюремщик ушёл, Огр, всё это время с наслаждением грызший покрытую шоколадом косточку, оставшуюся от окорока, спросил:

— Мы можем теперь идти дальше?

— Какое там идти, придурок! — накинулся на него Майки. — Мы же в клетке!

— О, — безмятежно обронил Огр. — Ладно, неважно.

Майки тут же раскаялся в том, что вспылил, и на мгновение пожалел о старых добрых временах, когда он мог выходить из себя сколько угодно и при этом не чувствовать за собой никакой вины. И прощения он тогда ни у кого не просил. Эх, была же жизнь!..

— Извини, я не хотел обзывать тебя, — сказал Майки. — Прости, пожалуйста. — Однако Огр, кажется, и не думал обижаться, и из-за этого Майки стало ещё хуже. — Смотри, держись подальше от этого гада, который нас поймал. Поверь мне — если он тебя коснётся, тебе не поздоровится.

Майки передёрнуло, отчего его послесвечение мигнуло, как готовая перегореть лампочка. Перестать существовать?.. Не быть?..

Живые люди боятся этого. В Междумире души отрицали саму возможность несуществования. Но в сознании Майки эта идея подспудно присутствовала всегда, маскируясь мыслями о преисподней и полузабытыми воспоминаниями о боли. Майки боялся уходить в свет, потому что ещё не был готов к судилищу — если, конечно, ему предстоит через него пройти. И всё же он отдавал себе отчёт, что когда настанет его пора, он превозможет свой страх.

Но быть полностью, бесследно уничтоженным? Нет, этот страх ему вряд ли когда-нибудь удастся преодолеть.

Несколькими часам позже, когда стемнело, шрамодух вернулся с поломанным фонариком, который отбрасывал свой луч только в Междумир. Чудище посветило в глаза узникам.

— Допрос третьей степени, — проговорил он. — Очень старая и очень эффективная штука. — Он уселся в своё кресло-качалку, поставил на колени коробку с жареным цыплёнком и принялся есть на глазах у пленников. — Голодные, небось? Как говорила моя бабушка... — Но тут он принялся уплетать свой ужин, не закончив фразы. Похоже, такова была его манера разговаривать; никогда нельзя было понять, высказался он уже до конца или нет. Его слова словно бы замирали, оставляя собеседника в недоумении и в ожидании продолжения.