Минус ангел

Калашникова назад отправлю. Спасибо еще раз.

– В карман твое спасибо не положить, – вздохнул Шеф. – Вот если бы ты у меня Ларису Лордачеву забрал… ну да это все мечты, мечты. Бывай.

– Счастливо, – ответил довольный Габриэль и отключился.

Шеф закрыл глаза. Черты его лица начали сперва неуловимо, а потом откровенно меняться: сплетаясь мускулами, обмениваясь кусочками кожи, сползая от глаз к подбородку. Лицо шевелилось, словно огромный муравейник, витиевато заплеталось, будто кусок сырого теста в руках опытной хозяйки, и через какое-то время напоминало сплошную кучу малу.

Как я еще не умер от бессонницы… Наверное, только потому, что и так уже мертв. Часик или даже меньше того и прикорнул на диванчике, когда его благородие со своим расследованием носился. И щас бы поспать лечь, но настолько яркие чувства мене распирают, што не уснуть – все-таки очередное мощное преступление раскрыл. Все лавры, по традиции, опять господину Калашникову достанутся… но я не в обиде, мы люди скромные. Его благородие, конешно, опять пыжится: изображает, что он без меня до всего догадался – вот и щас вызвал Сурена и в углу с ним сурово шепчется, так, что бедняга аж дрожит. Никак штабс-капитан успокоиться не может, все пытается выяснить – кто ж такой RL2. Охрану нам теперича сняли – главную террористку заарканили, так што опасаться нечего. Еще раньше его благородие тоже шепотом Варфоломею какие-то вопросы в том же углу задавал. Тот отвечал што-то, но невпопад: видать, здорово расстроен, что близкая подруга его по Содому киллером оказалась. Поручкался он с господином Калашниковым и на базу уехал, осунулся весь, краше в гроб кладут. А чего расстраиваться, чего кровь себе портить? Что касается баб, вот хотите верьте, хотите нет: я с первой же секундочки это подозревал – нутром чуял. Женщина, она ведь што каркадил нильский, ей палец в рот не клади. Скажем, вот у нас в станице в избе у околицы жила эдакая невзрачная Устинья. Не баба, а настоящий локатор, хоть сейчас ее в Министерство обороны забирай. Как к ней в гости ни зайдешь – зыркнет, аж мороз по коже, и с точностью до грамма скажет, сколько ты самогону сегодня выпил, и не отвертишься, насквозь видит. А еще Евсеевна была – ууууу, змея подколодная. Бабе сорок лет, кривая – глаз ишшо в детстве в лесу сучком выколола, ни рожи, ни кожи. Так ить что удумала, стервь: она своим единственным оком как поведет – и мужики к ней на коленях ползут, словно народ Моисеев к золотому тельцу. Бабы наши станичные гуртом собрались да ходили бить ее дрекольем за такие дела, но потом у двоих коровы на рассвете сдохли – они связываться с Евсеевной зареклись: с нечистым знается. Хотя и не факт. Спросил я уже потом, в Городе у Шефа, то бишь у нечистого, про Евсеевну, а он и знать не знает, кто она такая.