Эра милосердия

И огорчённо развела руками: — К сожалению, у меня это не получилось…

Она опять молчала, глубоко вздыхала, думала о чём-то, должно быть, невесёлом или неприятном, потому что глаза её сначала увлажнились, а потом зло сощурились, она с силой раздавила окурок в пепельнице и сказала:

— Это мой любовник. Бывший. Мы познакомились полгода назад случайно, и мне показалось, что… А-а!.. — Она закурила новую папиросу. — В общем, у нас ничего не получилось и мы разошлись. Фокс — так его зовут. Вернее, зовут его Евгений, но он предпочитал, чтобы я называла его по фамилии…

— Работает?.. — осведомился я деловито.

— Секрет! Он скрывал, где работает, где живёт… У него сплошные секреты!

— Да?

— Как-то раз он дал мне понять, что имеет отношение к СМЕРЖу.

— К СМЕРШу, — поправил я.

— Может быть, — равнодушно сказала Соболевская. — Я в этом не разбираюсь. И не в этом дело. Я не знаю, что он там по вашей линии наколбасил, но я ему… не верила. И всегда думала, что он плохо кончит…

— Это почему же?

— Н-ну… не знаю, поймёте ли вы меня… Он, как бы это вам сказать… необычен, понимаете? Я имею в виду не внешность, о нет! Хотя он и красивый парень. Но я о другом. Он способен на поступок. Он дерзок. Смел. Силён. Не то что остальная мужская братия…

Я даже поёжился — столько презрения к «остальной мужской братии» прозвучало в её голосе, — и с неожиданным сочувствием подумал, что немало, верно, довелось ей горького хлебнуть в жизни, раз она так заостряется. Но что-то мы отвлеклись, и я напомнил:

— Насчёт того, что он плохо кончит…

— А! У него всех этих качеств — слишком. Таким людям трудно удержаться в границах дозволенного.

— Понял, — кивнул я. — И давно вы разошлись?

— Три месяца назад. И больше не виделись, кроме того раза, о котором вы спросили.

— А что случилось? Пришёл он зачем?

— Всего-навсего за бритвенным прибором.

Я подумал и спросил вроде бы в шутку:

— Срочно побриться захотел?

Но Соболевская ответила вполне серьёзно:

— У него «жиллет» — хорошая заграничная бритва, и он ею очень дорожил.

Довод этот мало меня убедил, но я уже сообразил, что с такой собеседницей не очень-то поспоришь, и сказал мирно:

— Ага, ясно. Где он живёт?

Соболевская впервые за весь разговор улыбнулась:

— Мне стыдно за своё легкомыслие, но… он не хотел говорить, а я его не допрашивала…

И я вдруг понял, что ей действительно стыдно, до слёз, до боли, и она подшучивает над своим легкомыслием, чтобы другие первыми не посмеялись над ней.