Миллионщик

Вот от этого сукина сына зависело счастье и благосостояние Ольги! Но ярость, поначалу вскипевшая внутри, быстро сменилась холодным, расчетливым спокойствием. Я понял, что этот человек сам дал мне в руки оружие против себя. Он был настолько уверен в своей безнаказанности, что потерял всякую осторожность.

Но как использовать это оружие? Идти в полицию? Наивно. Мои слова против слов уважаемого дворянина — пустой звук. Устраивать публичный скандал самому? Слишком рискованно. Больно уж шаткой является моя легенда «негоцианта Тарановского»: я не мог привлекать к себе излишнее внимание властей, создавать шумиху вокруг своего имени. Любая серьезная проверка могла вскрыть мое прошлое, и тогда все планы, все деньги, моя свобода — все полетит в тартарары!

Нет, действовать нужно было чужими руками, причем руками людей, чье слово имело бы вес в этом обществе. И такой человек у меня был. Князь Оболенский!"

"На следующий день я пригласил его на обед в лучшую ресторацию города. За бутылкой дорогого французского вина, когда князь был уже в самом благодушном настроении, я решил открыть ему карты, но, разумеется, без ненужных подробностей.

— Князь, — начал я, — должен просить у вас помощи в одном деликатном деле. Оно касается не коммерции, а чести.

— Чести? — оживился Оболенский. — Говорите, Тарановский! Если кто-то вас оскорбил, я готов быть вашим секундантом!

— Нет. Вопрос не обо мне, — усмехнулся я. — Дело в сиротах. Брате и сестре одного моего старого товарища, с которым судьба свела меня в Сибири. Он, к несчастью, попал в беду, был осужден. А его родственники, сестра совсем юная девушка и младший брат, остались здесь одни на попечении опекуна.

Я вкратце, опуская лишние, компрометирующие меня и Владимира Левицкого подробности, изложил ему историю рода Левицких. Рассказал о подложном иске соседа, о давлении, о судебной тяжбе.

— А опекун, некий господин Селищев, вместо того чтобы защищать детей, по сути, продает их имение тому, кто больше заплатит, — закончил я.

— Селищев? Аристарх? — нахмурился князь. — Знаю такого. Картежник, шулер, мот. Но то, что вы рассказали… Это уже за гранью! Каков мерзавец!

— Хуже, князь. Он предложил мне, — я посмотрел ему прямо в глаза, — за сто тысяч рублей «уладить» дело в мою пользу. То есть, по сути, ограбить своих подопечных, оставив им сущие крохи.

Лицо Оболенского побагровело.

— Негодяй! Подлец! Таких, как он, нужно вызывать на дуэль и стрелять, как собак!

— Дуэль, князь, здесь не поможет, — сказал я. — Он человек без чести и, верно, не примет вызова. Здесь нужно действовать иначе: следует уничтожить его. Сделать так, чтобы его освободили от выполнения обязанностей опекуна и ни один порядочный человек в Москве не подал ему руки.