Миллионщик

— Так точно, вашесокородь! Служу и посейчас!

— А что же ты, каналья, арестантов не конвоируешь, а тут ошиваешьси? — ласково спросил я, понимая, что сейчас лицо мое расплывается в сардонической ухмылке."

"— Арестантов ныне по губернии поездами возют, вашесокородь! — вытягиваясь во фрунт, пролепетал Палицын. — Оттого условия службы переменились, вашесокородь!

В глазах его я видел смятение: унтер прекрасно понимал, что с таким развязным и независимым видом с ним мог разговаривать только какой-то очень высокопоставленный чиновник, но никак не мог понять, кто я. При этом — я видел это — лицо мое казалось ему знакомым, и это обстоятельство лишь увеличивало панику. Казалось, я мог прочесть его мысли, метавшиеся на неглубоких донцах унтер-офицерских глаз: «Какой-то начальник… Меня знает… А я не помню, кто это! Как к нему обращаться? Превосходительство? Высокородие? Высокопревосходительство?»

Но, не став дожидаться, пока изумление унтера разовьется до болезненной степени, я решил прикончить его более медленным и надежным способом. По набухшим векам, сетке сосудов на крыльях носа и прочим всем нам известным признакам я вскоре понял, что унтер, что называется, зашибает. Что ж, кому суждено утонуть, тот не повесится!

— Ты добрый солдат! — совершенно серьезным тоном произнес я, слегка ударив его набалдашником трости в грудь. — Я благодарю тебя за службу и теперь вознагражу по заслугам. Идем-ка сюда!

И я через неширокую вокзальную площадь повлек его с приземистому зданию с двуглавым орлом над входом. Недоумевающий Палицын покорно поплелся следом.

— Так, человек! — с ходу взял я в оборот содержателя трактира — Вот, видишь этого славного воина? Полуштоф водки ему каждый день. Понял? Каждый день! Плачу за три года вперед. Посчитай!

— Слушаюсь, ваш сиятельство! — угодливо изогнулся трактирщик. — А постные дни вычитать, ваш сиятельство?

— Ты что? Полный год считай! — возмутился я.

Получилось недорого — триста рэ с хвостиком. Я с удовольствием отсчитал сумму и взял за них расписку.

— Каждый раз пусть расписывается, как получит. Приду — проверю! — грозно прорычал я на прощание и поспешил на перрон, где уже гудел паровоз.

Что поделать? Каждому свое.

«По-настоящему коварная и иезуитская месть», — мелькнуло у меня в голове.

Поезд уже стоял у перрона, готовый к отправлению. Это было настоящее чудовище из железа и пара. Паровоз, огромный, черный, с высокой, похожей на самоварную трубой, увенчанной широченным искрогасителем, шипел, пыхтел, окутывая все вокруг клубами белого пара и едким запахом угля. Машинист в замасленной фуражке и его помощник, весь черный от копоти, деловито суетились у топки, подбрасывая в ее огненное чрево уголь.

Вагоны были сильно не похожи на те, к которым я привык в будущем.