Миллионщик

— Идея любопытная, сударь, и, бесспорно, имеет огромный коммерческий потенциал, — сказал он, заканчивая писать. — Я немедленно подам прошение в Департамент мануфактур.

Через пару часов он вернулся с копией моего прошения, на которой стоял официальный штемпель о принятии.

— С этой минуты, господин Тарановский, — торжественно произнес он, — приоритет за вами. По закону, кто первым подал прошение, тот и считается изобретателем. Даже если завтра сам господин Нобель принесет точно такую же идею, его прошение будет отклонено. Ваше было первым. Можете смело вести переговоры, опираясь на этот факт.

Уже наступил вечер, и мне оставалось только вернуться в отель, чтобы с утра, вооружившись прошением, направиться к Нобелю.

Контора «Товарищества механического производства „Нобель и сыновья“» располагалась в солидном доходном доме на Галерной. Внутри не было ни кричащей роскоши, ни столичного блеска. Все подчинялось строгой, деловой функциональности. Массивная дубовая мебель, на стенах карты Российской империи с пометками и чертежи каких-то сложных механизмов. В воздухе витал едва уловимый запах сургуча, бумаги и машинного масла. Это было логово промышленника, а не салон аристократа.

Меня провели в личный кабинет хозяина.

Я вошел. За огромным письменным столом, заваленным бумагами и образцами горных пород, сидел Альфред Нобель. На вид ему стукнуло не более сорока, это был человек с высоким лбом мыслителя и аккуратно подстриженной бородой. Но умные, проницательные глаза несли в себе тень глубокой не по годам усталости.

— Господин Тарановский? — спросил он с легким шведским акцентом. — Чем могу быть полезен?

— Господин Нобель, я знаю о вашей главной проблеме — опасности нитроглицерина. И пришел предложить ее решение, — начал я с ходу, без долгих расшаркиваний."

"На его лице промелькнула тень вежливой скуки, какая бывает у гениев, вынужденных выслушивать очередного прожектера.

Я молча положил перед ним заверенную копию моей патентной заявки.

— Что это? — глянул он на меня.

— Будущее, господин Нобель. Ваше и мое, — с улыбкой ответил я.

Он взял бумагу. Начал читать.

Я внимательно следил. Сначала его взгляд был беглым и скептическим. Затем он замедлился, на лбу пролегла глубокая морщина сосредоточенности. Он перечитал ключевой абзац дважды, потом трижды. Губы беззвучно повторяли: «Смешивать… с инертным, пористым поглотителем… кизельгур…»

Он поднял на меня глаза, и в них уже не было скуки. Только острое, почти враждебное недоверие.

— Теоретически остроумно, — произнес он холодно. — Но это лишь теория. У вас есть образец? Вы проводили испытания?

— Испытания — это ваша сфера, господин Нобель, — спокойно ответил я.