Миф. Греческие мифы в пересказе

Нимфа с брызгами погребла к берегу поприветствовать богиню, и на пухлом личике ее расплывалась широченная гостеприимная улыбка. Но улыбка радушия быстро сменилась круглым «О» страха: Эхо разглядела ярость на лице богини.

— Что ж, значит, — с ледяным спокойствием промолвила богиня, — говоришь, моего мужа тут не было. Говоришь, вчера он был не здесь. Говоришь, он был в Феспиях, освящал храм.

— Так… так я, во всяком случае, поняла, — пробормотала напуганная Эхо.

— Я… — Эхо впервые в жизни не нашлась с ответом.

— Вот и заикайся, вот и спотыкайся. Нравится тебе собственный голос, а? Слушай тогда…

Гера выпрямилась и вскинула руки. Глаза у нее, казалось, вспыхнули пурпурным светом. От величия этого зрелища Эхо содрогнулась и пожалела, что земля немедленно ее не проглотит.

— Повелеваю речи твоей, зловредной и лживой, замереть. Отныне ты будешь нема, пока с тобой не заговорят. Не будет у тебя власти ответить — лишь повторять то, что тебе сказали. Отменить это проклятие никому не под силу. Лишь мне. Понятно?

— …мне понятно! — воскликнула Эхо.

— Вот что бывает, если не слушаться богов.

— Пощады никакой. Жалости не будет.

— …никакой жалости не будет!

Фыркнув и торжествующе скалясь, Гера удалилась, оставив несчастную нимфу дрожать от страха и бессилия. Как бы ни пыталась она заговорить, никакие слова не получались. Горло у Эхо всякий раз будто перехватывало, сдавливало. Какая-то ее сестрица наткнулась на нее и увидела, как Эхо беззвучно срыгивает и плюется.

— Эй, Эхо, ты чем занимаешься?

— Ты чем занимаешься? — сказала Эхо.

— Я первая спросила. — Я первая спросила.

— Ах, раз ты так, ну тебя.

— Ну тебя! — крикнула Эхо ей вслед, сама не своя от горя.

Один за другим все ее друзья и родичи отвернулись от нее. Проклятие, обрушившееся на ту, что жила ради веселых сплетен, что превыше всего ценила радостную болтовню и все удовольствие получала от пустяковых острот, оказалось таким кошмарным, что Эхо желала только одного: остаться одной и маяться в безмолвных муках.

В болезненное одиночество личного ада Эхо однажды ворвались смех, крики и бойкий шум охоты. Феспийские юноши загнали вепря в чащу, и один охотник оторвался от остальной ватаги. То был юноша непревзойденной красоты, и Эхо, которую нежная страсть обходила всю жизнь стороной, мгновенно втюрилась.

Юношей был Нарцисс, повзрослевший и похорошевший пуще прежнего. Он тоже ни разу не оказывался жертвой нежной страсти. Он так привык к тому, что девушки и юноши, мужчины и женщины, фавны и сатиры, нимфы и дриады, ореады и кентавры, да и вообще любые существа, разумные и неразумные, визжат, вздыхают или падают в обморок в его присутствии, что считал всю эту любовь чепухой. Вменяемых людей она превращает в идиотов.