Межсезонье

А с рукой что? Отлежал? Нет, непохоже…

О Святые!

Воспоминания навалились разом: короткая схватка, изгнание беса, видения…

Когда очнулся второй раз, в голове немного прояснилось, и я обратил внимание на доносившийся, будто через толщу воды, разговор.

— Сколько? Сколько, я тебя спрашиваю? — рычал Джек, хорошенько прикладывая связанного зятя покойного барона головой о дверцу кареты. Все верно: допрос надо начинать, пока арестованный не успокоился, не вспомнил о своих высоких покровителях, не начал изворачиваться и лгать, пытаясь спасти шкуру. Никак нельзя дать ему прийти в себя. — Сколько?!

— Полсотни, может, пять дюжин… — простонал крысеныш, и кровь, стекавшая по лицу из разбитого носа, пятнала белоснежный воротник сорочки. — Не больше!

— Получал сколько? — даже не обернулся на мой полувздох, полувсхлип Пратт.

— По сотне за оставшихся, за вернувшихся — по три.

— Возили куда? Норвейм, Ланс, Драгарн?

— Не знаю…

— Куда?! — озверевший Джек двинул кулаком тюремщику по уху. — Убью!

— В Ла-а-анс, — всхлипнул тот. — Там отшельник…

— А братья-экзекуторы, они в деле?

— Не знаю…

Я закрыл глаза. Меня все это теперь совершенно не интересовало. Меня уже вообще ничего не интересовало. Абсолютно.

Только сейчас, немного придя в себя, я понял, что натворил. Понял, на что себя обрек. И мне стало страшно.

Когда человек теряет зрение или слух — это можно пережить. Когда человек теряет часть себя — гораздо хуже. Но тоже не смертельно. А вот собственноручно вырванный и выброшенный на помойку талант — это будет жечь всю оставшуюся жизнь. Да и можно ли назвать подобное существование жизнью?

Теперь мне стали прекрасно понятны устремления экзекуторов. Стоит только ощутить в себе отголосок силы, запретного знания, нечеловеческого могущества — и уже невозможно остановиться. Именно поэтому умирали на дыбах и горели на кострах бесноватые, отдавая частицы своего таланта неодаренным, но умным, хитрым и практичным палачам. Делая их сильнее и могущественней. Давая им смысл жизни — ибо все остальное только тлен и прах.

А я сам — пусть спасая жизнь, но все же сам! — отрекся от таланта. Таланта, позволявшего видеть и ощущать недоступное простым людям. Таланта, который никогда больше не загорится во мне подобно маленькому солнцу. И который я не смог оценить по достоинству, пока не потерял.

Я обменял его на собственную жизнь.

Но был ли равноценным обмен?

Впрочем…

Да какая теперь, собственно, разница?

Накладывать на себя руки я точно не собираюсь.

И вообще, если уж на то пошло — раз люди бывают одержимы бесами, кто сказал, что невозможна обратная ситуация?

Действительно — кто?..

Межсезонье

Последний город. Разбитое зеркало

Утро выдалось тихим.