Три метра над небом. Трижды ты

 – Он переводит взгляд на нас, и только тут становится понятно, как он циничен. И потому, словно ради оправдания, он добавляет: – Так он же сценарист. Разве нет?

– Пойдем посмотрим, как он.

Мы идем по театру. Посреди сцены, на своем обычном месте, сидит Джури. Он видит, как мы подходим, и улыбается нам с тем же самым выражением, что и всегда, словно абсолютно ничего не произошло. Вскоре мы подходим к гримерке Риккардо. Ее дверь просто прикрыта. Замка уже нет, весь паз двери разломан.

– Эти двери делают из фанеры. – Ренци всегда умеет заметить детали.

Я стучу.

– Можно?

Ответа нет.

– Риккардо, это я, Стефано Манчини. Можно войти?

Тишина. Я медленно толкаю рукой дверь, и она открывается. В гримерке, насколько мне видно, все перевернуто вверх дном, словно по ней прошлись грабители. Потом я вижу ноги Риккардо и открываю дверь полностью. Он лежит на диване, вытянув ноги на столик, с мокрой повязкой на лбу. Глаза у него закрыты, но он жив – судя по тому, как он шевелит рукой и перекладывает ее с бока на живот.

– Мне плохо, – говорит Риккардо, а потом переходит на шепот: – Этого не должно было случиться. – И начинает плакать. Он сгибается, поджимает ноги и делает усилие, чтобы сесть. Кладет локти на колени и продолжает плакать, все безутешней, навзрыд. – Я его любил. Я сделал подлость, подлость, никогда себе этого не прощу. Я его любил. Как я мог? Черт, черт, черт!

Пяткой правой ноги Риккардо несколько раз стучит по полу в ярости и отчаянии. Он плачет и хлюпает носом, вытирает лицо рукой и продолжает плакать. Качает головой, закрывая лицо руками. Его волосы мокрые от пота. Время от времени он пытается успокоиться, вытирает глаза. Он белый, как мел.

Я спрашиваю себя: «В моменты самого безутешного отчаяния, безграничной скорби, которую я иногда испытывал, при всех моих разочарованиях и бессилии, при всей терзавшей меня ярости, – разве я реагировал так? – Но потом я встряхиваю головой. – Не будь дураком, все реагируют по-разному». Говорят, что все счастливые семьи счастливы одинаково, а каждая несчастная семья несчастна по-своему, и это так. То же относится и к любви. Я подхожу к нему и кладу руку ему на плечо.

– Я могу для тебя что-нибудь сделать?

Он слушает мой голос молча, а потом задумывается.

– Тебе стоило бы иметь силу останавливать время, обращать его вспять и возвращать меня туда, где бы я больше не ошибался.

Произнося это, он все еще закрывает лицо руками, и все это кажется чем-то нереальным. Я вижу на столе пустой пузырек из-под таблеток, бутылку виски, банку кока-колы зеро, кусок пиццы, оставшийся в картонной коробке, бутылочку из-под воды, без крышки, валяющуюся чуть в стороне, на полу, на этом старом ковре, грязном от следов и недавних, кое-как подтертых, следов рвоты.

– У меня нет такой силы.

Я выхожу из гримерки.