Месть вора

И откуда же, кисонька, у тебя столько фантазии?

Ангелина не отвечала. Лежала молча, если не брать в расчет тех томных стенаний, которые она, не скупясь, добавляла к своему участившемуся, сбивчивому дыханию. Глаза плотно зажмурены, ноги раздвинуты, нижняя, чуть потрескавшаяся в последние дни губа прикушена белыми, маленькими и ровными, будто у мышки, зубами.

Единственной осмысленной фразой, которую она смогла выдавить из себя, была:

– Но я же замерзну, – когда Леонид начал снимать с нее свитер.

– Ничего, я согрею, – как можно нежнее проворковал ее муж и обхватил губами большой темно-вишневый сосок."

"А потом, как это обычно бывало всегда, наступило полнейшее забвение. Ангелина не помнила совершенно ничего из того, как ее ласкал Леонид. И как она ласкала его. И ласкала ли вообще или просто извивалась под ним, не в силах сбросить с себя оковы безмерной, не имевшей никаких осмысленных границ страсти.

Страсть захватила в плен все ее тело, весь ее разум. Она оглохла. Она ослепла. Все чувства, все ощущения, все-все источники импульсов, поступающих в мозг, сосредоточились сейчас у нее между ног – и может, чуть выше…

Это было некое подобие сладостной комы. Это было сродни затмевающему действительность наркотическому бреду. Это было то состояние, в котором она охотно бы согласилась остаться навечно. Эх, если бы только такое и в самом деле было возможно!

Но на то Леонид и был Леонидом, что никогда не мог заставить себя хотя бы чуть-чуть потрудиться во благо любимой жены. Всего только раз – один-единственный разик! – растянуть для нее удовольствие немного подольше, чем это бывало обычно. Да просто ради спортивного интереса попробовать довести ее до той точки кипения, когда она бы сама запросила пощады! Но, увы, ее муж был полностью чужд каких бы то ни было сексуальных амбиций и не метил на роль полового гиганта. В результате последние годы долгоиграющий секс в воображении Ангелины неизменно ассоциировался с понятием «несбыточные мечты». Леонид в идеале был способен только на то, чтобы секунд пятьдесят однообразно и сонно потыкать жене между ног своим инструментом, после чего на мгновение замирал, вздрагивал всем покрытым испариной телом, иногда позволял себе издать легкий стон. И отваливал в сторону. Опустошенный и в то же время пресыщенный. Настолько далекий от мысли о том, чтобы хотя бы поцеловать еще не вышедшую из сладострастной дремоты жену, насколько далек бывает арабский имам от желания позавтракать бужениной…

– И все? – Она открыла глаза.

– Тебе разве мало? – Муж уже сидел на краю кровати и натягивал джинсы. Ходики с гирькой и ножницами показывали без двадцати минут три. В сенях кто-то гремел пустыми ведрами. – Впрочем, тебе всегда мало.