Месть. Никогда не прощу

Дамир поворачивается ко мне, и в его глазах - не привычная мне легкость, а что-то серьезное, почти теплое, заставляющее невольно отвести взгляд. Его карие глаза кажутся особенно темными в тени деревьев, но в них нет привычной мне иронии - только какая-то новая, незнакомая глубина.

- Я был рад помочь, - говорит он просто, но в этих словах столько искренности, что мне становится не по себе от этого внезапного душевного тепла.

Мы молчим. Рома рядом катаясь смеется, пытаясь развернуться на месте, и его смех сливается с общим шумом парка, криками других детей, щебетанием птиц, шелестом листвы. Я вдруг понимаю, что говорю дальше, почти не думая, позволив словам вырваться наружу без обычного внутреннего контроля.

- Ему давно не хватало отца. Хорошего примера рядом. Все, что он получал, это тычки, упреки. А я... - голос дрогнул, предательски выдавая ту боль, которую я так тщательно скрывала все эти месяцы. - Я ничего не могла поделать. Сколько ни пыталась объяснить, уговорить, даже умоляла... - резко обрываю себя, понимая, что зашла слишком далеко.

Я осекаюсь. Слишком откровенно вышло. Слишком... Личное. Эти слова были адресованы не ему, а скорее самой себе, вырвавшись из того темного уголка души, где до сих пор живет обида и чувство собственного бессилия несмотря на сделанное.

- Прости, заговорилась, - быстро добавляю, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. - Не то хотела ничего лишнего сказать. Накатило просто.

Но Дамир не торопится отшучиваться или менять тему, как сделал бы на его месте любой другой. Он смотрит на меня так внимательно, так проникновенно, что становится не по себе от этого взгляда, будто он видит меня насквозь, со всеми моими страхами и сомнениями.

В его молчании нет неловкости, только терпеливое ожидание и какое-то непонятное мне понимание, от которого в груди становится тепло и тревожно одновременно.

- Все хорошо, - говорит он наконец, и в его голосе звучит такая твердая уверенность, что мне невольно хочется в нее поверить. Солнце, пробиваясь сквозь листву клена, подчеркивая решительное выражение лица. - Я хочу попробовать.

- Что... Попробовать? - моргаю, не понимая, что он имеет ввиду.

Он делает глубокий вдох, как будто собирается с мыслями, и я замечаю, как напряглись мышцы на его сильных руках, которые мне сегодня отчетливо видны, ведь он в ыутболке.

- Ты мне нравишься. Как женщина нравишься, Альбин, - от его откровения краска приливает к лицу с такой силой, что кажется, будто щеки вот-вот воспламенятся, да и не только щеки, но и кончики ушей, а в груди поселяется странное, теплое и пугающее одновременно чувство.

Его слова звучат так просто и так сложно одновременно, что я не сразу нахожусь, что ответить.