Меч мертвых

Но случившееся за последние сутки придало душе страшную зоркость, и пророческое чутьё, доселе отнюдь не свойственное Крапиве, внятно подсказывало: нынешняя беда была лишь предвестницей грядущего горя. Куда более страшного…

Девушка уже не удивилась тому, что Игреня, учёная сторожить Лютомира по-собачьи, на Страхиню не бросилась. Отошла, стала обнюхиваться с Шорошкой, о колено Крапивино растерянно потёрлась лбом… Боярская дочь её потрепала по шее, за ухом почесала… В сердце, коему след бы надрываться, отзывалась лишь бессловесная пустота. Наверное, эта пустота ещё будет гореть и свербеть, как нога хромого кормщика Плотицы, отсечённая в давнем бою. Но пока…

У каждого бывают мгновения, когда хочется закрыть глаза – и открыть их в мире, обновлённом и исцелённом силой желания, в мире, из коего чудесным образом выброшено то страшное, несправедливое и невозможное, с чем не может примириться душа. Ещё вчера самым большим несчастьем в короткой Крапивиной жизни была её ссора с отцом, а самой жгучей памятью – память об оплеухе, которой он в сердцах её наградил. Ещё вчера…

Она всё-таки сползла наземь с Шорошкиной тёплой спины и пошла к Лютомиру и Страхине, сидевшему подле мёртвого на корточках, и деревянные ноги не слушались, не хотели идти. Она не завизжала, не схватилась за голову. Просто смотрела. На прихваченные вечерним морозцем волосы и кожух Лютомира, на его откинутую в сторону левую руку, замершую ладонью вверх… Широкую, сильную эту ладонь она знала до последней морщинки, до последней мозоли. И оружие в ней бывало, и весло корабельное, и повод коня… и её, Крапивы, белое тело…

Страхиня начал переворачивать застреленного на бок, и тут-то девушку затрясло, она отвернулась. Она сражалась, даже убивала, она много раз видела мёртвых, но Лютомир… увидеть его лицо застывшим, оскаленным, с пустыми, как мутный лёд, остановившимися глазами…

– Поди сюда, девка, – сказал Страхиня. – Глянь стрелу, не признаёшь?

Крапива не ответила и не оглянулась. Игреня и Шорошка стояли рядом, голова к голове. С неба ещё не ушли последние отблески света, и виден был пар, струившийся из ноздрей. Носы у лошадей ласковые и мягкие, нежней, чем губы у человека…

Страхиня вдруг поднялся и подошёл к ней сзади.

– А тебе этот парень не чужой, – сказал он негромко. – Верно, девка?

Крапиве помстилось, будто голос у него был совсем не такой, каким он обычно с ней разговаривал. Она крепко зажмурилась, потому что из-под век по щекам всё-таки полились слёзы, и выговорила чуть слышно:

– Его ради я своё девство потратила… Это Лютомир, кметь батюшкин… жених мой…

Страхиня помолчал, обдумывая услышанное. Что могли значить для него эти слова? Да ничего. Потом…

– Костёр разожги, – услыхала Крапива.