Меч мертвых

Вздыбленный Шорошка, испуганный и обозлённый, впервые чужой рукой укрощаемый… Хищная ухмылка на одноглазом лице, кожаной личиной покрытом…

И сама она, Крапива, идёт-шагает в детинец, мечтает запрудить время и знать, дура, не знает, что главная-то беда ещё впереди…"

"«Не я это, господине!» – только и сказала она, когда князь появился возле клети в шубе, наспех брошенной на плечи, – осунувшийся, на десять лет постаревший за сутки. Кмети и отроки топтались вокруг… Передавали один другому Лютомиров нож, извлечённый из мёртвого тела. Расспрашивали неудачливого сторожа, допустившего внутрь детинца скверну убийства. Парень вздыхал и казнился, предвидя, что после нынешнего ему долго придётся Посвящения ждать.

«Так пёс прежде всполошился, чем Крапива вошла…»

«Учуял, знать, с чем идёт, вот и загавкал!»

«Ты посестру-то не тронь!»

«А не она утром сулилась новогородца убить?..»

«А ты нож Лютомиров когда видел при ней? Другие люди видели? Ну и неча каять зазря. Она не таясь шла и нам сказывала, что поговорить с ним решила…»

Крапива уже поведала им, как шевелилась овчина. Кмети заглянули в короб и нашли его достаточно вместительным, но он был пуст. Девушка вздрагивала при мысли, что истинный убийца Лабуты успел покинуть своё укрытие и был здесь, рядом, среди сбежавшегося народа, ходил подле неё и тоже что-то говорил, может, отстаивал, а может, винил…

«В поруб», – отрывисто приказал князь. Утро вечера мудренее – завтра он сядет с думающими боярами, всем учинит подробный расспрос и решит, кому следует верить, а кому нет. Непременно дознается истины и взъерошит ей волосы большой жёсткой ладонью: «Ты, дитятко…» А пока побратимы неловко переминались кругом названной сестры и не ведали, как исполнить приказ. Поневолить ли дочку боярскую, если добром не пойдёт?.. Крапива не стала мучить друзей. Сама расстегнула тяжёлый, вороной турьей кожи, воинский пояс с мечом и боевым ножом для левой руки, сама отдала его:

«Поберегите пока…»

И сидела без сна, кутаясь в широкое мохнатое одеяло, и до завтрашнего рассвета, когда кончится неизвестность и станет всё хорошо, когда вернётся Шорошка, а по реке приплывёт на лодьях живой-невредимый батюшка и посольство новогородское с собой привезёт – до этого рассвета никак невозможно было дожить…

Между тем снаружи, за толстыми стенами поруба, творились дела совсем уже непонятные. Высоким и островерхим было бревенчатое ладожское забрало, но в чёрный предутренний час, когда бдительной страже всего больше хочется спать, через это забрало бесшумно скользнула чёрная тень с измазанным жирной сажей лицом.