Меч мертвых

Надо только тебе ещё раны принять…

Воин сглотнул, но взгляд и голос не дрогнули:

– Приму, господине…

– Первую держи!..

На сей раз меч послушался безукоризненно. Коротко свистнул – и резанул снизу вверх, распоров и окрасив кровью штанину. Лабута покачнулся, оскалил зубы, выдохнул. Однако устоял и не закричал. Вожак не глядя протянул руку, взял поданный лук, приладил стрелу. Потом ткнул Лабуту пальцами в бок, выясняя, где под толстым тёплым кожухом начинается тело.

– Локоть отведи, бестолковый…

Новогородец поспешно повиновался. Он смотрел с беспредельным доверием и осторожно опирался на раненую ногу, на которой уже густо набухала кровью штанина. Так было надо. Вожак быстро вскинул лук и спустил тетиву. Он был великим воином. Он и не целясь бил метче, чем юные отроки после долгих мгновений стояния прищурясь и с высунутым от старания языком… Так и тут. Стрела обожгла тело и с визгом ушла в чернеющий лес. Лабута ахнул, рука непроизвольно стиснула бок. Вниз, под ремень, уже скатывались тёплые кровавые струйки.

– Зря пожалел, господине, – запоздало просипел он сквозь сжатые зубы. – Лучше бы в голову…

Повязку враз видно чтоб… И за мёртвого с этим не бросили бы…

Вожак подумал над его словами и согласно кивнул. Потом вытащил из-за пояса и надел на левый кулак тяжёлую рукавицу, обшитую по тыльной стороне кольчужными звеньями."

"Лабуте помогли откроить подол от рубахи и перевязать раны. Кто-то попытался шутить насчёт того, как станут лечить его да ухаживать жалостливые ладожские девки, но шутка не получилась. Лабута морщился, заталкивая под кожух скомканные тряпицы, и жадно пил пиво из поднесённого друзьями ковша. Половина его лица была в размазанной крови, висок и скулу заливала болезненная багровая опухоль. Так было надо. Ему протянули костыль, нарочито кое-как вырубленный из стволика молодой берёзки, так и не увидевшей весёлой весны. Лабута поднялся, примерился…

Вожак тем временем вернулся туда, где остался лежать зарубленный Твердята Пенёк. Смерть стёрла с лица Твердислава ярость, горечь и боль; оно выглядело спокойным и грустным, словно боярин кому-то прощал долгие годы никчёмной вражды и только жалел, что не успел этого высказать былому недругу вслух. Его глаза были совершенно живыми и пронзительно, зорко смотрели на стоявшего над ним человека… но уголок одного глаза был присыпан бурыми крошками сосновой коры, и тому, кто замечал это, становилось понятно, отчего на груди боярина неподвижна красивая суконная свита. Твердяту убили ударами в спину – спереди были не так заметны раны и кровь.

Вожак долго стоял над ним, вглядываясь в постепенно застывающее лицо. Он в своей жизни навидался ещё не такого; давно уже ничто не могло его ни удивить, ни напугать.