Меч мертвых

Однако Лютомир был вагиром, да ещё, подобно многим соотчичам Рюрика, возводил свой род к додревнему племени галатов. Каковые галаты, если верить ему, жили в тёплых краях, ходили походами много дальше Царьграда и, главное, разводили несравненных коней.

– Вскачь! Вскачь!.. А теперь ша-а-агом! Ай, умница!.. Ай, красавица!.. А сухарика? Сухарика кто у нас хочет?..

Если по совести, то седовато-рыжая, некрупная, плотная, лопоухая, с белёсыми гривой и хвостом, мохнатая после зимы в холоде, Лютомирова Игреня внешне не выглядела даже просто красивой, куда там несравненной. Боярин Сувор, однако, знал, что смышлёная мордочка кобылицы не была одной видимостью. Молодой варяг в самом деле научил неказистую лошадку премудростям, которых иные не могут добиться и от собаки. Ладожская ребятня, бывало, валила за кметем толпой, наперебой протягивая яблоки и мытые репки: «Дядько Лютомир, ну пускай спляшет!.. Дядько Лютомир, а мы водицы из родника натаскаем…»

То Ладога, там все его знали. А вот охотник-корел, любопытства ради заехавший в городок, недоверчиво кривил губы в светлой шёлковой бороде:

– Лучше посмотри на моего лося, он убьёт твою лошадь одним ударом копыта. Зачем учить её кланяться и кружиться под дудку? Это всё равно не поможет ей проходить через болота и чащи, которые не задержат меня!

На самом деле он, конечно, завидовал. Лютомир тоже чувствовал это и улыбался с напускной скромностью:

– Ты охотник, я воин. Моей лошадке иные умения надобны.

Сувор знал, к чему клонит лукавец. Знал, потому что сам видел, как Лютомир наставлял Крапиву, вздумавшую обучать подобным же штучкам своего серого Шорошку. Им, боярином, когда-то подаренного Шорошку. Кто думать мог, что у горячей, норовистой девки хватит терпения – ан хватило… Крапивушка, доченька…

Боярин вспомнил, как целую осень она старательно избегала его, а если не удавалось – здоровалась почтительно, блюдя надлежащее вежество, но без былого тепла, и глаза оставались чужими. Не забыла, как он её, проигравшую датскому княжичу дурацкое состязание, при всех оттолкнул, оплеухой приветил. «Бестолочь… – больным отзвуком пели в ушах собственные слова. – Получила по носу, да и поделом… Сама напросилась…» Ой, сама ли? Будто не он сколько лет на Твердяту злобу копил? И её, доченьку, той злобой питал?..

Хоть говорят люди – не дело отцу у чада рождённого прощения просить, знал Сувор Несмеяныч: вот вернётся домой – и, гордость отбросив, первым долгом Крапивушку к сердцу прижмёт. Все веснушки перецелует на милых щеках, уговорит не держать обиды на неразумного батьку…

Сюда уезжал – и проводить не пришла… Ещё и за это Твердяту бы удушить…

Волчок поднял голову с хозяйского сапога и негромко, но весьма внушительно заворчал.