Скажи пчелам, что меня больше нет

Роджер подозревал, что часть из них руководствовались не столько убеждениями, сколько холодным расчетом, желая быть на одной стороне с сидящим в третьем ряду землевладельцем.

— Мой сын Саймон недавно поступил на судно младшим лейтенантом. Это меня очень обрадовало, поскольку мы не виделись больше двух лет — раньше он проходил службу в Ла-Манше.

Капитан на мгновение замолчал, вспоминая прошлое.

— Я гордился сыном, — тихо сказал он. — Гордился, что он пошел по моим стопам и выбрал флот, гордился его безупречной службой. Несмотря на молодость — ему едва исполнилось восемнадцать, — он проявлял смекалку, храбрость и искреннюю заботу о матросах.

Каннингем сжал губы и тяжело вздохнул.

— Патрулируя побережье Род-Айленда, мы наткнулись на корабль повстанцев и вступили в бой. В том бою мой сын был убит.

По рядам пронеслись сочувственные возгласы, но капитан как ни в чем не бывало продолжил рассказ:

— Я был всего в нескольких футах, когда его настигла пуля. Он умер у меня на руках… Он умер у меня на руках, — повторил Каннингем едва слышно и обвел взглядом толпу. — Некоторым из вас еще предстоит это испытать.

Многие уже испытали.

— Во время боя нет времени на скорбь. Прошло не меньше часа, прежде чем мы одержали победу и заключили команду противника под стражу. Я отправил захваченный корабль в порт под руководством первого помощника — хотя вообще-то это обязанность лейтенанта, и на его месте должен был оказаться мой сын. Однако в тот момент все отошло на второй план — сражение, качка, необходимость отдавать приказы и руководить. Я пошел проститься с сыном.

Роджер невольно взглянул на Джемми, его мягкий вихор на макушке и розовые ушные раковины.

— Он лежал на одной из коек в лазарете. Я сел рядом. Не помню, что чувствовал тогда, о чем думал; меня будто поглотила пустота. Конечно, я осознавал, что лишился огромной части себя, — эта потеря несравнима с потерей конечности или физическим увечьем. И все же не испытывал никаких чувств. Возможно… — произнес он дрогнувшим голосом, — я просто боялся чувствовать. Только сидел и смотрел на родное лицо. Но вдруг оно словно осветилось изнутри.

Каннингем обвел зрителей глазами.

— Оно изменилось. Стало каким-то… неземным. И необычайно прекрасным, ангельским. А потом он открыл глаза.

Прихожане ахнули и пораженно застыли. Миссис Каннингем давно застыла, словно каменное изваяние. Прямая как жердь, она сидела на передней скамье, не глядя на капитана.

— Сын заговорил со мной, — хрипло продолжал оратор. — Он сказал: «Не беспокойся, отец. Мы встретимся вновь. Через семь лет». — Каннингем громко кашлянул. — Затем он закрыл глаза… и умер.

По рядам пронесся потрясенный шепот. Несколько минут капитан терпеливо ждал, пока шум уляжется и воцарится тишина.