Люби меня

Отворачиваясь, спокойно натягиваю футболку.

– Заметь, перед игрой я это дерьмо не ворошил.

Ну да, дождался, пока останемся в раздевалке вдвоем.

– Сам ты дерьмо, – резко бросаю, еще до того, как смотрю этому клоуну в рожу.

Тоха, пихнув язык под верхнюю губу, агрессивно ее оттопыривает. Смотрит при этом из-подо лба. И всем своим видом играет роль того отморозка, который провоцирует драку.

Я бы с удовольствием ему вмазал. Только потому, что он, как обычно, мастерски разгребает горящую в глубинах моего нутра тревогу.

Но понимаю ведь, что позже остыну и пожалею. А потому говорю то, что должен.

– У нас с Соней все серьезно теперь. Так что кончай гнать.

– О как! – выдает на самом деле почти равнодушно. И сразу после этого впивается мне в душу взглядом. – Неужели ты это признал? Мне радоваться или рыдать?

– Отъебаться, сказал же, – снова закипаю я.

– Уже вскрыл ее?

– Это не твое, на хрен, дело!

– Вскрой. Если бы Чара Лизку жахнул, все бы быстро прошло. И не было бы в конце так больно, – выдает авторитетно с интонациями какого-то, блядь, блогера-инфоцыгана. – Гештальт, бро, закрывать надо своевременно.

– Да откуда ты знаешь, трахал он ее или нет?! Или ты реально думаешь, что тебе кто-то такие вещи докладывать должен? – расхожусь я, треская на эмоциях дверцей железного шкафчика так, что в ушах звоном фонит. – Секс, боль, любовь… Это, мать твою, не всегда связано. Бывает нормально. Эксперт, блядь.

Тоху мой радиационный выброс не особо впечатляет. Непробиваемый индюк скрещивает руки на грудачине и нагло закатывает глаза.

– О, да ты, родной мой, как я погляжу, уже конкретно так ебу дал…

– Ну, дал, и че? – больше отрицать смысла не вижу.

Шатохин сощуривается. В очередной раз взглядом душу мне потрошит. Не знаю, какие, к черту, выводы делает, но спустя долгую паузу совершенно другим, будто сдавленным, тоном задает один-единственный вопрос:

– Не страшно?

То, что Тоха так неожиданно обнажает всю свою суть, толкает меня отставить собственные щиты и маски. Натужно перевожу дыхание, опускаю взгляд, а когда вскидываю его обратно на напряженно ожидающего моей кончины друга, глухо и поразительно искренне признаю:

– Страшно, – чтобы не удавиться первым же глотком воздуха, беру паузу. Вдыхаю и откидываю голову, пока затылок не прочесывает холодный металл шкафчика. Глядя на люминесцентные лампы, медленно моргаю. За ребрами ураган эмоций закручивает. То, что я уже научился понимать. И то, что до сих пор отказывался осознавать. – Страшно, конечно, – с хрипом усиливаю собственное принятие. – Страшно, что с кем-то другим она будет, – допираю, как мне кажется, основное.

Остальные страхи по сравнению с этим ощущаются мелкими искрами, которые больше не способны подорвать меня на основательные действия.