Держи меня крепче

Когда, в какой момент мы переступили опасную черту? То есть Дед переступать ее вряд ли собирался. И вот он уже смущается, когда я плюхаюсь к нему на колени, и спешит посадить меня рядом. И вновь смущение на его лице, а я прижимаюсь к нему, кладу его руки себе на плечи и не понимаю, почему он, как прежде, не ложится рядом, чтобы почитать мне книжку на ночь. Что он тогда чувствовал? Вину? Наверное. Вчерашняя девочка, которую он боготворил, становилась взрослой… Он искренне хотел быть мне отцом. Не замечал перемен во мне или все-таки замечал, но не решался в этом себе признаться. А я все чаще мысленно называла его Игорь, забывая о слове «дядя». Становясь все требовательней, все настойчивей, не желая ни с кем его делить, и в этом чувстве собственницы все меньше было от ребенка и все больше от женщины.

А потом был день рождения отца, и Дед пришел к нам со своей подругой. Они стояли рядом такие красивые, счастливые, и я сразу возненавидела эту женщину. Возненавидела, увидела в ней соперницу, еще не понимая, не умея самой себе объяснить, что происходит. Возненавидела и готова была убить ее. Я закатила страшную истерику, со слезами, бессвязными криками. Истерику, которая удивила всех, кроме Деда. Только он все понял. Понял, потому что чувствовал то же, что и я.

И все-таки он пытался бороться. С моей детской влюбленностью и своей собственной страстью, которую считал постыдной. Страстью к ребенку, выросшему на его глазах. Он боялся прикоснуться ко мне и не мог противиться желанию обнять меня. Мучился и надеялся, что справится. А я требовала его любви, его заботы, и он не умел отказать, и все его старания в результате были напрасны, и надежды лопались как мыльные пузыри.

Мое поведение в день своего рождения отец списал на переходный возраст, он никогда не знал наверняка, как следует вести себя со мной, был излишне суров и уж точно не готов к совместному существованию с повзрослевшей дочерью. Он приказал мне уйти в свою комнату и подумать как следует о своем поведении. Я отправилась и безвылазно провела там неделю. Отец счел это возмутительным, не разговаривал со мной и даже не навещал, искренне полагая, что только так можно справиться с моим упрямством, а я лежала пластом, разглядывая потолок, абсолютно уверенная, что жизнь моя кончена, ведь свою жизнь я мыслила только рядом с Дедом… Впрочем, тогда он был значительно моложе, и никому не приходило в голову называть его так. В детстве я часто жалела, что не он мой отец, а в ту неделю добровольного заточения эта мысль показалась мне ужасной, и я возблагодарила бога, что это не так.

Мне недавно исполнилось шестнадцать, я вовсю читала любовные романы и искренне считала: я знаю все о взаимоотношениях мужчины и женщины.