Назови меня своей

Я не видела уже в этом смысла — Мартин и так догадался. В том, что это был старший вампир, у меня почему-то сомнений тоже не осталось. Некоторое время я продолжала лежать, не шевелясь и ничем не показывая, что знаю о присутствии носфайи, с отстранённым любопытством думая, сделает он что-нибудь или скажет, или так и будет молча наблюдать?

В конце концов, я не выдержала первая. Сквозь апатию пробились неуверенные ростки первых со вчерашнего вечера эмоций — тень беспокойства и лёгкие пёрышки раздражения, что нарушили моё относительное уединение. Открыв глаза, выпрямилась и посмотрела на Мартина: он стоял, прислонившись к толстому стволу дерева, скрестив руки на груди и глядя на меня чуть прищуренными непроницаемыми глазами. А я смотрела на него и просто ждала. Резкой отповеди, окрика, наказания — если честно, мне было в какой-то степени всё равно, что со мной сделает вампир.

— Нравится жалеть себя? — негромко заговорил он, и этот размеренный, звучавший с некоторой ленцой, голос неприятно царапнул по нервам, постепенно возвращая меня в мир ощущений и эмоций. — Или хочется, чтобы пожалели, Леллиаль? Мы не умеем жалеть, — Мартин покачал головой. — И что дальше, снова попытаешься убить себя? Так кулон не позволит тебе этого, крошка. Дороги назад нет.

А я тихо спросила, пользуясь тем, что страха во мне уже не было — лишь обречённость и всё возраставшее недовольство, что он снова посмел вторгнуться в мой внутренний мир, выворачивая его наизнанку.

— А что вы умеете, милорд? — намеренно воспользовалась титулом, показывая, что не желаю сближения. — Принуждать? Приказывать? Подчинять своей воле? Это вам нравится, да? — хорошо, кричать и срываться просто не осталось сил, мой голос звучал ровно и почти без эмоций.

Мартин склонил голову к плечу, на его губах мелькнула тень усмешки.

— Мы многое умеем, Лёля, и нам многое нравится, в том числе и то, что ты перечислила, — так же негромко ответил он и вновь стал серьёзным. — Спроси себя, что тебе нравится, крошка, думаю, этот вопрос тебя волнует сейчас гораздо больше.

— Вам хочется, чтобы я стала послушной и безвольной игрушкой, да? Хочется сломать? — я не сводила с него взгляда, с каким-то болезненным упорством выискивая на холёном, красивом лице хоть каплю раскаяния или сочувствия. — Вам интересны лишь свои желания, но не мои, милорд, так? Вам наплевать, что происходит у меня в душе, и как мне жить с тем, что происходит со мной, хочу ли я принимать вашу жизнь, — слова лились гладко, без запинки, словно я давно репетировала этот диалог, и снова — никакого страха, что меня накажут за дерзость или за то, что болтаю больше, чем следует. Мартин молча слушал, давая высказаться, не перебивая и не выказывая признаков раздражения или злости.