Хозяйка Мельцер-хауса

Ну конечно же это был он, их дворецкий Гумберт Седльмайер, которого Эрнст фон Клипштайн видел на сцене кабаре. Молодой человек прекрасно изображал бывшего императора и даже императрицу, вызывая смех всего зала. Еще фон Клипштайн рассказывал, что одна дама в зале, сидящая на три места слева от него, просто задыхалась от смеха.

– Значит, вы выступаете в кабаре?

– Это… это была… это была только проба, милостивая госпожа. Вообще-то я вовсе не собирался этого делать, но господин Штегмюллер, директор кабаре, сказал, что сначала он хотел бы узнать, могу ли я выступить перед публикой. И тогда… тогда… я поддался уговорам.

Мари была не в восторге от этой новости. Хотя… если честно, с самого начала было ясно, что в этом странном молодом человеке таятся необычные таланты.

– Я не сержусь на вас, Гумберт, – сказала она, улыбаясь. – Но вы, конечно, знаете, что дворецкий, выступающий в кабаре, не может работать на вилле. Вам придется принять решение относительно того, кем вы хотите быть.

Сглотнув пару раз, Гумберт затараторил, что бесконечно благодарен семье Мельцер, что чувствует себя здесь как дома и вообще не представляет, что когда-нибудь покинет виллу. Он искренне попросил ее не рассказывать о произошедшем Мельцерам. Фройляйн Шмальцлер тоже не стоит беспокоиться из-за этого пустяка.

– Пока я буду молчать, – пообещала она. – Однако если ваше имя аршинными буквами появится на афише, я ничего не смогу Вам гарантировать.

– Нет-нет, милостивая госпожа. Это было в первый и последний раз. Я больше никогда не буду выступать, клянусь вам…

Мари сделала вид, что верит ему, и направилась в сторону улицы. Весна уже вступила в свои права. Если апрель был холодным и негостеприимным, то первые теплые майские дни творили настоящие чудеса. На клумбах зацвели примулы и анютины глазки, на деревьях появились нежно-зеленые почки. Китти на днях уверяла, что можно услышать, как с тихим глухим звуком распускаются почки на буковых деревьях. Густав и его дед уже начали высаживать на грядках свою рассаду.

Вид фабричных зданий охладил позитивный настрой Мари. Цеха, крыши и фасады административных зданий за годы войны стали еще более серыми и мрачными, чем раньше, во многих местах со стен осыпалась штукатурка, оконные рамы покосились. Денег на ремонт или покраску не было. Положение было отчаянным не только из-за участившихся забастовок: на бумажные ткани почти не было спроса, на рынке снова появились хлопок и шерсть, но они были слишком дорогими, и выпускать их было нерентабельно.

– Доброе утро, господин Грубер!

– Доброго вам утра, фрау Мельцер! Господин директор уже спрашивал о вас. К слову, вы видели, что на лугах зацвели ландыши?

– Да, ландыши и одуванчики!

– О да, одуванчики никогда не переведутся, фрау Мельцер.