Механизм пространства

Паровые двигатели сдохнут от зависти, узнав про французский феномен. Но шторм есть шторм, и смеяться над ним – опасно.

– В штормах вы тоже разбираетесь, как поляк? – рискнул сострить Огюст.

Князь остался серьезен.

– Нет. Как поляк, я разбираюсь в опасностях.

– Например, в тех, к которым приводит излишне развитое чувство юмора.

Прикусив язык, Огюст сделал вид, что любуется красотами Атлантики. Меньше всего он хотел бы обострять отношения с Волмонтовичем. Князь недолюбливал молодого человека с первого дня знакомства. И каждую минуту был начеку, подозревая: вот-вот Шевалье кинется душить полковника Эрстеда, рыча диким зверем.

Зная гонор поляков, Огюст не понимал, как князь доброй волей согласился играть роль телохранителя при заурядном, в сущности, путешественнике. И не хотел признаваться самому себе, что боится Волмонтовича – черного ворона-хищника.

– Дело не только в Карно, – Эрстед воодушевился. Разговор излечивал его лучше микстур и припарок. – Мы стоим на пороге великолепного прорыва! Якоби-старший заверял меня, что два-три года, максимум пять, и он пустит по Рейну баркас, влекомый электродвигателем. Вот тут и посмотрим на их состязание с Карно…

Мимо прошел матрос, волком зыркнув на мирно беседующих пассажиров. Чем ему не понравился баркас с электродвигателем, осталось загадкой. Шевалье отметил, что бессознательно матрос погладил рукоять ножа, торчащего из-за кушака, и убрал ладонь не сразу, с явным сожалением.

– Вы что-то хотели? – повернулся к нему князь.

– Да! – с вызовом ответил матрос. – Еще как хотел, синьор!

И, тихо бранясь, полез на мачту.

В последние дни команда, за исключением капитана Гарибальди, без видимых причин озлобилась на гостей шхуны. Пение князя встречалось гробовым молчанием. Когда он решил исполнить «Третью песню Эллен» Шуберта, его заставили прекратить на середине первого куплета. Тщетно князь объяснял, что это не «Ave Maria», как решили моряки, а «Дева Озера» за авторством Вальтера Скотта, что две строки известной молитвы, обращенной к Богородице, лишь включены в поэму – ничего не помогало.

Ему сказали, что такие слова в его устах – кощунство.

Пожав плечами, Волмонтович затянул комические куплеты. Никто не смеялся. Шутки Эрстеда также не разрядили ситуацию. Полковника назвали богохульником, хотя анекдот, рассказанный им на баке, не смутил бы и Папу Римского. Князь взялся за трость, требуя извинений, матросы взялись за ножи, и едва не случилось драки.

Команда, ворча, разошлась только после вмешательства капитана.

– Мертвецы, – сказал один матрос другому, толстому и красному от дурной крови, кивком указав на князя, – пред мачтою стоят! Вещий сон, говорю тебе, Луиджи…

– Ага, – согласился толстяк, нагло толкнув Огюста плечом. – Вещий.