Весь Мегрэ. Том 3

— Нет…

— Вы не соблюдаете никакой диеты?..

Не был ли он обязан признать, что любит тушеные блюда, рагу и соусы, благоухающие всеми травами Сен-Жана?

— Вы не только гурман, но и большой любитель поесть?

— Да, большой…

— А вино? Пол-литра, литр в день?

— Да… Нет… Больше… За столом обычно я пью два или три бокала, не больше… На работе иногда позволяю себе кружку пива, заказанного в соседней пивной…

— Аперитив?

— Довольно часто, с тем или иным моим сотрудником…

В пивной «У дофины». Вовсе не из-за пьянства, а ради атмосферы — дружеских толчков локтями, запаха кухни, аниса, кальвадоса[83], которым, казалось, пропитались стены. Почему он стыдится всего этого перед сидящим напротив молодым человеком, таким порядочным, так хорошо живущим?

— В общем, без особых излишеств…

Мегрэ хотел быть честным:

— Это зависит от того, что вы считаете излишеством. Вечерами я не прочь выпить стаканчик-другой терновой настойки, которую моя свояченица присылает нам из Эльзаса… Расследования часто заставляют меня проводить какое-то время в кафе или в барах… Это трудно вам объяснить… Если я начинаю одно из расследований с вувре, потому что нахожусь в бистро, где подают это белое игристое вино, то стараюсь и дальше продолжать его пить…

— И сколько бокалов в день?

Мегрэ невольно вспомнил детство. Деревенская исповедальня, где пахло старым заплесневелым деревом, и кюре, нюхавший табак…

— Много?

— Вы, несомненно, скажете, что много…

— И долго это продолжается?

— Иногда три дня, порой восемь или десять, если не больше. Все зависит от удачи…

Ему не высказывали упреков. Его не заставляли читать молитвы, но он догадывался о том, что этот светловолосый доктор, сидящий на солнце, склонившись над прекрасным столом из красного дерева, думает сейчас о нем.

— У вас не было серьезных расстройств желудка? Не было изжоги, головокружений?

Действительно, головокружения. Ничего серьезного, но случалось, особенно в последние несколько недель, что он менее прочно чувствовал себя в мире, который словно бы утрачивал свою реальность. Сам же комиссар, хоть и терял устойчивость, но оставался на ногах.

Это ощущение не было столь сильным, чтобы всерьез обеспокоить его, но раздражало. К счастью, такое состояние длилось лишь несколько минут, не больше.

Однажды его прихватило, когда он собирался переходить бульвар Пале и ждал удобного случая, чтобы ступить на мостовую.

— Понимаю… Понимаю…

Что он понимал, этот доктор? Что Мегрэ болен? Что он слишком много курил и пил? Что в его возрасте пришло время соблюдать диету?

Мегрэ не был подавлен. Он улыбался той улыбкой, которую жена увидела у него тогда, когда они оказались в Виши. Казалось, он посмеивается над собой, но на самом деле все же был немного расстроен.