Медвежий угол

"

"Рамона уже перешагнула пенсионный возраст, но прелесть собственного бизнеса состоит в том, что ты можешь работать и дальше. «Шкура» принадлежала ей с тех пор, как перешла к ней от матери, а та унаследовала ее от деда Рамоны. Там все было, как прежде, разве что дед курил в баре, а Рамона выходила на улицу. Три сигареты до завтрака, одна прикуривалась от угасающего огонька другой. Мальчики, приходившие в «Шкуру», играли в бильярд и пили пиво в кредит, называя Рамону мамашей Мальборо. Своих детей у нее не было, Хольгер не мог иметь детей и, возможно, никогда в них не нуждался. Он любил говорить, что вся его семья – это Рамона и спорт. Однажды его спросили, есть ли такой вид спорта, который ему не нравится, и он ответил: «Политика. Пора прекратить показывать по телику эту дрянь». Если бы случился пожар, Хольгер в первую очередь вынес бы Рамону, а у той в руках был бы сезонный абонемент на «Бьорнстад-Хоккей». Этот нелепый спорт был их общей страстью. Заразительный смех и ее рука в его теплой ладони – все это так и осталось на трибуне ледового дворца. Курила Рамона, а от рака умер Хольгер. «Не болезнь, а сплошная ирония», – беззаботно говорил Хольгер. Рамона никому не позволяла говорить, что он умер, – предпочитала формулировку «он от меня ушел», потому что видела это так. Как измену. Теперь, когда его больше не было, она стояла в снегу голая и беззащитная, словно дерево без коры.

Она научилась жить дальше. Куда деваться. Когда на фабрике заканчивалась вечерняя смена, в «Шкуру» приходили молодые работяги, которых Рамона именовала мальчиками, хотя у полиции для них имелись названия похуже. «Мальчики» были способны на многое, но они любили Рамону так, как любил ее только Хольгер, и она защищала их подчас слишком рьяно, и сама это знала. Бьорнстадцы – народ жесткий с рождения, но и жизнь не делала ее «мальчиков» более мягкими, а ведь они – это все, что осталось от Хольгера, все, что она помнила о той жизни.

Смерть творит с любящими сердцами странные и непонятные вещи. Рамона жила в квартире этажом выше, прямо над баром, и несколько «мальчиков», водивших автопогрузчик с товарами на складе супермаркета, покупали ей продукты, потому что маленький магазинчик в конце улицы разорился, и старуха выходила за пределы своего дома разве что покурить. С тех пор как Хольгер ее покинул, прошло одиннадцать лет, но на каждом матче основной команды, даже если все билеты были распроданы, на трибуне оставалось два свободных места.

Петер увидел ее издалека. Рамона ждала его.

– Что угодно? – спросила она.

С годами Рамона постарела, но, как и ее бар, совершенно не изменилась. Те, кому не нравилось, что по вечерам «Шкура» превращается в притон для местной шпаны, считали Рамону неприятной особой, социофобкой на грани патологии.