Медвежатник

Пламя уверенно распарывало металлическую пластину. Еще минута, и о цементный пол глухо стукнется замок.

— Готово. — Филимон загасил горелку.

На его лице застыла глуповатая улыбка, он явно волновался. Савелий толкнул дверь и вошел в камеру. Лиза сидела на привинченном табурете и с ужасом в глазах встретила вошедших.

— Ни звука, — жестко предупредил Савелий. Он бросил к ее ногам сумку и приказал: — Переодевайся. Быстро, у нас нет времени. Объясню тебе все позже. Не идти же тебе в арестантской одежде по улице.

В кармане у Родионова лежал «браунинг», а это очень приличный документ для особо подозрительных. Но злоупотреблять такими весомыми доказательствами не стоит, ведь благодаря Богу (а может быть, дьяволу) в исправительной тюрьме еще сильны законы анархии, и оставшиеся десять минут перерыва надзиратели проводили время в карточной игре, которая на Руси испокон века была сильнее государственных обязанностей.

— Позвольте! — вскричал Филимон. — Я ничего не понимаю. Ты обещал мне, что здесь будет полтора миллиона, а тут, кроме бабы, ничего больше нет!

— Успокойся! — как можно сдержаннее произнес Савелий. — Я тебе все объясню, только немного позже.

— Чихать я хотел на твои запоздалые объяснения. Мне нужны мои деньги, здесь и сейчас, — ткнул Филимон пальцем себе под ноги. — Это что же получается, я рисковал ради твоей бабы?! Да на черта мне все это надо!

Савелий достал «браунинг», ткнул им под самое горло Филимону и, сдерживая злобу, которая прорывалась в нем глухим рыком, произнес сквозь зубы:

— Будешь шуметь, пристрелю! Ты меня знаешь давно. Вспомни хотя бы раз, чтобы я нарушил свое слово… Молчишь? То-то и оно. Я отдам тебе твои семьсот тысяч, для меня эта женщина не имеет цены. Если ты не согласен, — раздался звонкий щелчок взведенного курка, — нам придется расстаться… навсегда.

Филимон сделал шаг назад, но ствол «браунинга», как надвигающаяся смерть, продолжал втискивать его в самый угол камеры.

Ресницы Филимона понимающе захлопали.

— Так бы сразу и сказал. Чего темнить-то. Мне все ясно.

— Я знал, что ты поймешь меня. Да отвернись ты наконец! Пускай барышня переоденется! — повысил голос Савелий.

Еще через три минуты все трое шли обратной дорогой. Елизавета брела в середине, чуть шаркая подошвами. Она и в самом деле напоминала арестантку: лицо исхудало и пожелтело, а во взгляде такая тоска, как будто впереди ее поджидали двадцать лет одиночной камеры.

Дважды на пути встречались надзиратели, но на троицу никто не обращал внимания — вполне обыкновенное дело, перевод узницы из одной тюрьмы в другую.

— Открывай, — лениво произнес Родионов надзирателю, стоящему в воротах.