Медвежатник

 — И неожиданно подобревшим голосом обратился к банному вору: — Что же ты, милок, на чужое добро позарился. Ай, нехорошо! Ай, нехорошо! — Он еще раз посмотрел на плеть, сиротливо лежавшую на белой простыночке, видно соображая, а не закрепить ли праведное слово очередной порцией тумаков, и, решив, что наказал достаточно, торжествующей походкой отошел к своему шкафчику.

Плеть не скучала. Мужики, громыхая лейками, останавливались у колонны, где был привязан банный вор, и, отставив в сторону на минуту мочала, прикладывались кнутом к мосластому телу воришки, вспоминая свои прежние неприятные банные приключения.

Иной раз в зал заглядывал Охабень. Угрюмо посмотрев на вора, он с лаской обращался к посетителям:

— Не извольте беспокоиться, господа. Все ваши вещички будут в целости. Мы тут и без полиции разберемся. А кто на банных воров зло имеет, так милости просим, кнут к вашим услугам.

Лицо Еникея не потеряло плутоватости даже с возрастом. Глядя на разбойный прищур хозяина баньки, его легко можно было представить у деревянной колонны со связанными за спиной руками."

"Григорий Васильевич распахнул дверь. В лицо ударил тяжелый пар с едким запахом мыла и стираных вещей. Голые мужики с понурым видом осмотрели вошедшего, совсем не подозревая о том, что в дворянской бане изъявил желание попариться главный московский сыщик.

Создавалось впечатление, что он оказался в эпицентре ада — вокруг клубился пар, раздавался треск камней, откуда-то сверху слышались приглушенные разговоры, как будто прилетевшие ангелы решили посмотреть на муки грешников.

Когда глаза попривыкли к влажному пару, Аристов разглядел четверых мужчин. Самые обыкновенные физиономии. Даже при очень богатом воображении невозможно было представить за их ссутулившимися плечами парочку-другую крыльев. А то, что он принял сначала за шуршание хитона, было не что иное, как шипение кипящей воды.

Над потолком цветастыми облаками было развешано белье, что свидетельствовало о том, что даже чертям не чужда чистая одежда.

Один из падших ангелов обругался матерно и щедро плеснул на каменку ковш воды. Печная галька недовольно и мелко затрещала, обдав помещение густым паром.

— Ах, хороша! Ах, жарка! — восторгались мужики.

Обжигающий пар грозился сварить лицо, испепелить волосы, свернуть уши. Аристов крепился, как мог, хотя понимал, что еще пара минут подобного мужества, и он свалится на мокрый пол парной бездыханным.

— Я, братцы, пойду, — смущенно произнес Григорий Васильевич, — уж больно горячо стало.

Его дожидался ковшик с остывшей водой и неряшливый обмылок. Вещей не было. Рядом усердно, с суровым сосредоточенным видом натирал мочало детина лет тридцати.

— Послушайте, любезнейший, — обратился Аристов к мужчине.