Медовый месяц с чужой женой

Она меня вычеркнула.

Забыла.

И уничтожила своим безразличием.

Как только документы были готовы, я уехал в Италию. Не знаю зачем, знал ведь, что она когда-нибудь туда приедет. Наверное, мечтал, что поймет, осознает, что я жду. Надеялся, что встречу ее среди рядов винограда и смогу жить дальше, будто нас ничего не связывало.

Как же я ошибался.

Я не жил дальше, не живу и не буду жить. Просто су-ще-ству-ю. Стал тенью виноградных листьев. Приторным вкусом на губах моей чужой жены. Тяжелым воспоминанием, которое стараются забыть.

Дима настаивал сделать пластику на лице, а я послал его к черту и выставил за порог. Я не собираюсь стирать уродство, чтобы смыть поступки. Красивая маска не делает душу чище.

Вчера Дима разорался в камеру, когда набрал меня в скайпе, чтобы доложить о делах в Америке:

— Дурак! Она каждый день к казино приезжает. Плачет. Она тебя оплакивает, Макс!

— Ты забываешься! — я психанул так, что стол чуть не треснул от кулаков, а кожа на ожогах правой руки снова запекла, бинты покрылись сукровицей. Не заживает, зараза… Как и в груди… Не заживает! — Не по мне она страдает!

— Макс, посмотри видео, — прорычал Дима. — Посмотри хотя бы фото.

— Нет, — я отрезал и собрался выключить связь, когда друг договорил:

— Ты до сих все тот же слепец, — он потрогал рукой волевой подбородок и разочарованно качнул головой. — Нужно идти к мозгоправу, если разучился видеть очевидное! Ты же не идиот, не тупой, так зачем ищешь черную кошку там, где ее нет?! Поля в казино к тебе приходит, Орлов!

— Там еще ее муж умер! — фыркнул я и отключился.

Достали эти бессмысленные разговоры, я после них только дурею еще больше.

Хотел замахнуться и разбить ноут о стену, чтобы никого не слышать и не видеть, но от Димы прилетело фото. Оно развернулось на пол экрана, и я прикипел к нему, как будто это мой воздух. Я соскучился, жаждал ее видеть, трогать, быть рядом…

Поля в строгом темном платье стоит на коленях перед обгоревшими стенами казино. Глаза ее прикрыты, густые ресницы отбрасывают тень на бледную кожу, руки скрещены на груди, а на щеках переливаются дорожки слез.

По кому ты так плачешь? Неужели я и правда ослеп? Скажи, мышка, дай знак, что грустишь обо мне, а не о другом… И я вернусь в твою жизнь. Вернусь, чтобы остаться.

А пока не могу. Наверное, я истязаю себя, чтобы выдавить-вытравить из груди чувство вины, но оно все равно корежит, жрет меня, как голодный термит. Я столько всего натворил, что рад бы отказаться от миллиардов, просто выбросить все и забыть, как страшный сон, и стать простым служащим на виноградных плантациях. Не моих плантациях. Ее землях. Это будто последняя ниточка, что нас связывает.

Если Пелагея приедет и выбросит меня на улицу — я пойму.

И она приехала.